В этих интервью я называю себя «осторожным оптимистом». Во время последнего тура по США я видел множество обычных людей, многие из которых действительно проголосовали за Буша вторично, но сейчас уже считают, что он не справился с ситуацией, даже если продолжают верить в то, что, например, вторжение в Ирак было правильным и оправданным. Полагаю, пройдет еще немало лет, прежде чем мы поймем, что на самом деле натворили Буш и его клика. Мне грустно от этих мыслей, потому что, как и многие помимо меня самого, я пребывал в уверенности, что те возможности, та система баланса и контроля, которую на первый взгляд воплощали Соединенные Штаты, были совершенно новым политическим фактором на планете. Они могли влиять и действительно влияли, меняя ситуацию к лучшему вдохновляя другие страны по всей планете. Этот миф о благотворном, благожелательном влиянии, о примере, который вдохновил бы другие нации и народы, не грешил против истины — до какого-то предела, во всяком случае. Лучшее, что привнесли Соединенные Штаты — рок-н-ролл, ритм-н-блюз, Мартин Лютер Кинг и так далее, — вдохновляли людей в условиях совершенно других культур. Но в последнее время, прочитав отчеты о недавних событиях, я проникся скептицизмом. Я с удивлением узнал о всяких неприятных историях, в которые ввязывались Соединенные Штаты: поддерживали диктаторов, сбрасывали избранные демократическим путем правительства. Тем не менее во мне еще теплилась надежда, что глубоко внутри невидимая, неосязаемая рука морали — не без причуд, но практичный и добросердечный американский народ — прислушается к голосу разума и выправит курс, чтобы и дальше служить примером для других стран. Теперь же, в середине 2000-х, я и, похоже, весь остальной мир всерьез начали в этом сомневаться. С избранием Барака Обамы к нам отчасти вернулись надежда, оптимизм и самоуважение, хотя бедняге досталась страна с выбитыми из-под нее опорами экономики, да еще и погрязшая в дорогостоящей оккупации Ирака и Афганистана, которой не видно конца.
Вскоре после полудня мы с Леоном Гиеко заходим на чашку чая к Мерседес Сосе, чье имя на протяжении десятилетий гремело на музыкальной сцене Аргентины. Это напомнило мне о цепочке человеческих знакомств, в итоге приведшей меня сюда, в ее квартиру. В Нью-Йорке начала 90-х я учил испанский язык под руководством Бернардо Паломбо, аргентинского фолк-певца. Во время наших занятий он познакомил меня с музыкой Сусаны Бака, Сильвио Родригеса и других, и я практиковал свой все еще зачаточный испанский, расспрашивая его об их музыке и текстах. Амелия Лафферьер, хорошая знакомая Бернардо здесь, в Буэнос-Айресе, работала с Сильвио и с Леоном Гиеко, еще одним фолк-певцом. Леон дружил с Мерседес Сосой. Во время первого своего приезда сюда я делал кавер-версию на одну из песен Леона, «Solo le Pido a Dios» (а еще спел ту, которая стала знаменитой благодаря Мерседес: «Todo Cambia»), а потом, уже в Нью-Йорке, он пригласил меня выйти на сцену в концерте, который они давали с Питом Сигером. Я и сам поражаюсь, до чего же запутана вся эта цепочка. Шесть слоев музыкальных связей, подумать только.
Мерседес — потрясающая певица и невероятной душевной силы человек. Она появилась на сцене ближе к концу 60-х, и уже тогда ее можно было бы назвать арт-фолк-певицей, поскольку она редко делает уступки мейнстримовым поп-вкусам. В определенном смысле некоторые из этих исполнителей музыкально были ближе британской фолк-модели того времени: и те, и другие вдохновлялись собственными культурными и историческими корнями. Мерседес можно отнести к нуэва трова, нуэва кансьон (то бишь «новая песня») — это мощное движение, охватившее Аргентину и всю Латинскую Америку 60-х, но не имевшее параллелей на севере, не считая разве что тех фолк-исполнителей, которые включали в свой репертуар песни с политическими текстами, песни о правах человека. Впрочем, здесь петь о правах и свободах (в то время, во всяком случае) было совсем небезопасно. Творчество становилось вопросом жизни и смерти. Это требовало от исполнителей такого мужества, такой концентрации воли, которых никто не ждал от музыкантов на севере континента.
В Бразилии тропикалистов сажали в тюрьмы или выдворяли из страны. Здесь и в Чили было куда хуже. Мерседес арестовали прямо на сцене и выслали. Виктору Хара в Чили отрубили руки и лишь затем убили. Леон тоже оказался в изгнании. Мерседес бежала сначала в Бразилию, затем в Париж и Мадрид; Леон — в Энн-Арбор, штат Мичиган.
Леон немного похож на Стинга; иллюзия была бы полной, если бы Стинг водил грузовик в Патагонии. В Леоне больше рокерского духа, чем в Мерседес, хотя оба нередко используют элементы местных музыкальных стилей (и я не имею в виду только танго) в своих песнях и пластинках. Для меня то, как эти музыканты смешивают разные музыкальные течения, говорит о них ничуть не меньше, чем тексты песен. Их музыка несет в себе гордость за свою культуру; они не хотят просто следовать популярным североамериканским лекалам. И все же элементы этой музыки тоже проскальзывают в общей смеси. Я считаю, это говорит о том, что они (и многие другие) видят в себе и воплощают на сцене третью волну — гибрид, который нельзя четко отнести к какому-то одному стилю, который волен заимствовать что угодно и где угодно. Эти музыканты постоянно совершенствуют свою индивидуальность, привнося в нее все новые и новые формальные черты, которые слышны сразу. Кроме того, Леон писал и песни, похожие на творения Дилана: выражал словами мысли и чувства тысяч людей в определенный момент. Поэтому публика благоговеет перед ним, а многие помнят его песни наизусть.