Интересно, сколько тем подвергаются подобной цензуре в Северной Америке? Не так уж и мало, как мне кажется. У каждой культуры должны быть свои «щекотливые» темы, закрытые для обсуждения. Тут работает «внутренний полицейский», по выражению Уильяма Берроуза. Мы всячески поддерживаем свободу слова, но в то же время считаем какой-то уровень самоцензуры вполне уместным. Мы сколько угодно можем строить грязные планы мести подрезавшему нас водителю или фантазировать о том, как именно мы поступили бы с грубияном на другом конце телефонной линии, но не всегда выражаем эти свои мысли вслух. Ну, разве что в виде шутки. Подобным же образом всякие вульгарные типы могут отпускать непристойности в адрес незнакомых им людей, но «воспитанные» люди, хотя их тоже заводят ножки привлекательной женщины или складки брюк на мужчине, держат свои похотливые мысли при себе. Один из пунктов общественного договора. С помощью этих обычаев мы терпим друг друга. Самоцензура — неотъемлемая часть жизни любого «общественного животного», и в этом смысле далеко не всегда негативный момент.
Мы воздерживаемся, как правило, от оскорблений или нападок на религиозные чувства наших друзей. Если быть точным, сам предмет религиозных убеждений, которых может придерживаться кто-либо из присутствующих, зачастую считается запретным в вежливой беседе. Точно так же в присутствии человека мы стараемся не высмеивать членов его семьи — родителей, детей, братьев или сестер. Это разрешается только ему самому. И большинство из нас не станет напрямую комментировать внешний вид собеседника. Не стоит указывать, что тот слишком толстый, или хромает, или запустил прическу.
Но Берроуз имел в виду нечто большее. Он осознал (и совершенно справедливо, на мой взгляд), что в итоге мы начинаем принимать самоцензуру каких-то идей, не обязательно сводящихся к «грубым замечаниям», как нечто естественное. В определенный момент «плохие», неподобающие, неполиткорректные, попросту необычные мысли перестают приходить в наши головы. А если и приходят, то подавляются с такой быстротой, на уровне подсознания, что нет уже никакой разницы, приходили они или нет. Вскоре они как бы вообще перестают нас посещать. Фрейд заметил это и решил, что «запретные» мысли где-то накапливаются и гниют: по его убеждению, от этого мусора нельзя избавиться усилием мысли. Для Берроуза же такая цензура — признак некоего контроля над сознанием, подтверждение тому, что общество обуславливает не только наши действия и высказывания, но и мысли, которые мы можем себе позволить. Для него она — доказательство, что агенты «полиции нравов» или «национальной безопасности» в итоге сумели проникнуть в наши головы и оставить там маленького полицейского. И подобная цензура идеальна: когда человек начинает самостоятельно отметать «неудобные» мысли, ему уже не требуется контроль со стороны какой-то внешней силы.
Когда самоцензура достигает подобного размаха, человек уже не понимает, что с ним произошло. Ему кажется, что никакой цензуры нет вовсе, поток своих мыслей он считает абсолютно свободным, ничем не сдерживаемым. Скорее всего, даже силы, обуславливающие ход мышления извне, — власти, СМИ, друзья и родители — тоже убеждают себя, что «запретные» мысли не возникают, что их вообще нет. В итоге сознание превращается в закрытый ящик, и за его пределами нет уже никаких мыслей. В ящике оказывается буквально все, включая и его создателя.
На обратном пути до гостиницы я еду через Гайд-парк. Солнце жарит вовсю, к чему этот город не привык. Множество людей выгуливают здесь собак — надо полагать, относящихся к высшим слоям собачьего общества. Многообразие пород сводится всего к нескольким разновидностям: ирландские сеттеры со светлой шкурой, шотландцы (белые, по большей части), изредка попадается гончая. Не видно почти никаких других представителей обширного собачьего семейства. То же и с людьми — похоже, парком наслаждаются лишь несколько утонченных пород.
Я проезжаю мимо мамаши с детьми — по всему видать, тоже не простолюдины. Она при полном параде — зеленый охотничий жакет, брюки из некрашеной шерсти и высокие сапожки. Уж не задумала ли она свернуть с аллеи? Найти здесь, в Гайд-парке, участок землицы помягче и вдоволь поваляться на ней в своих веллингтонах[28]? Может, подстрелить пару местных уток или лебедей? Выбранные цвета помогут ей идеально слиться с ландшафтом. Детки тоже одеты для «выхода на природу» — уменьшенные копии мамочки. Забавно, что здесь, в центре одного из величайших городов планеты, они могут воображать, будто находятся в холмах Шотландии. Ну, не совсем так: мы же знаем, что здесь, как нигде больше, костюм представляет собой крайне важный атрибут классовой принадлежности.