Мы немного болтаем о том о сем, и затем С. неожиданно разражается залпом довольно неловких, с моей точки зрения, вопросов: «Вы играете множество разных персонажей?» (Да. Эту девочку зовут Клэр.) «А когда вы впервые примерили женское платье?» (В тринадцать лет. Только не платье, а балетную пачку сестры.)
Несколько часов спустя я обедаю в сверхмодном ресторане, где мы сидим рядом с довольно крупной четой из Северной Ирландии, которые, надо признаться, кажутся лишними в таком классном заведении (вы только посмотрите, я уже разбрасываюсь собственными классовыми оценками и стереотипами: что, скажите на милость, эти двое делают в таком месте?). Несложно догадаться, мужчина — важная шишка у себя в провинции и приехал провести несколько деловых встреч, а жена составляет ему компанию, чего ж не съездить в Лондон за счет фирмы? Они ведут себя как северяне, проводящие выходные в большом городе, но в разговоре упоминают, что остановились в соседнем «Ритце», а это далеко не каждому директору местного филиала по карману. Мне, например, это совсем недоступно. Они объясняют нам тонкости приготовления нескольких местных блюд. «Джерси ройалс» — крошечные картофелины, которые появляются в определенное время года и затем быстро исчезают из продажи. Я посматриваю на супругов во время разговора: лицо, шея, руки женщины становятся вдруг ярко-красными — то ли из-за бокала вина, то ли из-за какой-нибудь болезни. Но оба настолько неприхотливы, беспечны и лишены претензий, что минуту-другую спустя я вообще перестаю это замечать.
У дверей ресторана работают портье, одетые в традиционные английские костюмы, как и в нашей гостинице. Обожаю это соприкосновение двух полюсов одежды и манер: сдержанные, вежливые, безупречно одетые и внимательные служащие — по контрасту с миром театрального вызова, китча, ужаса, который воплощают «Братья Чэпмен», Дэмиен Херст, Эми Уайнхаус, молодые модники и футбольные фанаты. Думаю, без этого не обойтись: чем больше фасад, тем больше его оборотная сторона. Без одного не будет и другого. Я вспоминаю телефонные будки, заклеенные рекламками, обещающими порку и унижение. Надо полагать, для высших слоев общества прятать все в себе, поддерживая знаменитую невозмутимость, иногда становится невыносимым, а потому эти люди вынуждены время от времени прибегать к искусственному нарушению равновесия, чтобы хоть как-то пошатнуть набивший оскомину баланс власти. Ну вот, я опять прибегаю к стереотипам.
В Венесуэле имеется сеть кофеен, где клиентов — почти исключительно мужского пола — обслуживают привлекательные девушки в облегающих нарядах. Особенность, отделяющая заведения этой сети от прочих кафе, состоит в своеобразии интерьера, позволяющего официанткам возвышаться над посетителями. Скажем, барменша стоит за стойкой на слегка приподнятой платформе. Это значит, что типичный латиноамериканский мачо либо чувствует себя приниженным и наслаждается этим ощущением, либо переносится в детство, когда материнская грудь возвышалась над ним, оберегая и даруя комфорт.
Мы отправляемся выпить в отличное местечко в Сохо, с белыми скатертями на столах, но без особого шика. Впрочем, через несколько минут, когда мы уже подносим к губам напитки, в зал влетает пара футбольных хулиганов: плечи назад, кулаки наготове, повсюду татуировки, а головы, вероятно, чем-то задурманены. Они быстро оглядывают помещение и начинают выкрикивать что-то типа: «Вот грянет революция, у вас кусок в горле застрянет». Следует короткое выступление метрдотеля, бедного гея, который отступает в уверенности, что сейчас его стукнут… Остальные работники тянутся за мобильниками.
Молодчики заходят глубже, разбрасывая оскорбления встревоженным посетителям. Ресторанчик расположен по соседству с заведением «Айви», где обычно собирается подобная публика. Может, уроды-анархисты просто ошиблись адресом?
Ничего не происходит, и эти двое бредут к выходу. Я улыбаюсь одному из них, но тот бормочет что-то вроде «все вы получите свое», так что манеры у этого типа, скажем так, оставляют желать лучшего. Никаких «внутренних полицейских» в башке.