Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было ничего, кроме изматывающей искренности.
— Я не выбирала приходить сюда, Гарри. Я не хотела разрушать твой мир. Меня просто… выбросило на ваш берег. Как мусор после шторма.
Гарри стоял между двумя женщинами. Одна была призраком его прошлого, обвиняющим его в грехах, о которых он не подозревал. Другая — призраком из невозможного будущего, несущим угрозу, которую он не мог постичь.
Он был заперт. В доме, который спас. С правдой, которая была страшнее любой лжи. И с пониманием, что война, в которую он только что вступил, велась не только против монстров извне.
Она велась и против монстров внутри.
***
Тишина в доме номер четыре стала другой. Она больше не была пустой. Она была напряженной, как струна, натянутая над пропастью. Гудако сидела на диване, ее сломанная рука была неумело, но крепко зафиксирована шиной, сделанной Гарри из ножки сломанного стула и бинтов из маггловской аптечки. Он настоял. Кровь на ее боку, к счастью, оказалась лишь глубоким порезом от какого-то острого обломка, который он промыл и перевязал. Она почти не морщилась, принимая его помощь с той же отстраненной выдержкой, с какой описывала конец света.
Петунья заперлась в своей комнате. Она больше не кричала и не пела. Она просто молчала, и эта тишина была страшнее.
Гарри стоял у окна, глядя на пустую, залитую светом фонарей улицу. Он чувствовал себя как капитан корабля, застрявшего в штиле после шторма, зная, что где-то за горизонтом собирается цунами.
— Они знают, что я здесь, — сказала Гудако за его спиной. Ее голос был тихим, лишенным интонаций. — Та атака… это была проба. Они ткнули палкой в темноту и услышали, как что-то зарычало в ответ. Теперь они знают, где находится гнездо.
— «Они» — это те твари, что стирают реальность? — спросил Гарри, не оборачиваясь.
— Не только. — В ее голосе появилась тень горечи. — У Пустоты всегда находятся последователи. Те, кто жаждет забвения. Те, кто устал от боли бытия и готов обменять свою историю на тишину. В каждом мире есть такие. Волшебники, уставшие от ответственности. Ученые, заглянувшие в бездну и возжелавшие ее. Пророки, услышавшие шепот небытия и принявшие его за божественное откровение. Они станут их руками и глазами в твоем мире. Они уже ищут меня.
Как в подтверждение ее слов, за окном, в дальнем конце улицы, погас фонарь. Потом еще один. Тьма медленно, методично, пожирала Тисовую улицу.
Гарри достал палочку.
— Я должен связаться с Министерством. С Гермионой. Они должны знать.
— Нет, — твердо сказала Гудако. Она подошла и встала рядом с ним у окна, глядя на наступающую тьму. — Не делай этого.
— Почему? Нам нужна помощь! Авроры, Невыразимцы…
— Твое Министерство — это бюрократическая машина, Гарри. Она создана для решения проблем, которые она понимает и может классифицировать. А я — аномалия, которую невозможно внести ни в один реестр. Что они сделают, когда ты им расскажешь?
Она посмотрела на него, и ее янтарные глаза в полумраке комнаты казались почти черными.
— Они не поверят. Они решат, что ты сошел с ума под действием неизвестного проклятия. Или, что еще хуже, они поверят. И тогда они попытаются сделать со мной то, что делают со всем, чего боятся и не понимают: изучить, разобрать на части, а если не получится — изолировать или уничтожить. Они увидят во мне не беженца, а оружие. Или чуму. Они запрут меня в самой глубокой камере Отдела Тайн, обложат рунами и будут смотреть, как твой мир рушится, будучи уверенными, что они контролируют угрозу.
Ее слова были холодными и точными, как скальпель хирурга. И Гарри, проработавший в этой системе почти два десятилетия, знал, что она права. Он вспомнил лицо Кроноса в Хогвартсе — лицо исследователя, а не спасителя.
— Они — сторожа, которые настолько боятся волка, что готовы сжечь весь лес, лишь бы он не выбрался, — закончила Гудако. — И они не поймут, что волк уже внутри. Он всегда был здесь.
Еще два фонаря погасли. Теперь тьма была у самых границ их участка. Гарри почувствовал, как слабеют его собственные защитные чары, наложенные по периметру дома. Что-то снаружи не атаковало их, а… размывало. Уговаривало их не быть.
— Но что нам тогда делать? — спросил он. Отчаяние начало подтачивать его решимость. — Мы не можем просто сидеть здесь.
— Можем, — ответила Гудако. — Этот дом… ты сделал его крепостью. Твоя память, твоя боль — это стены, которые им пока не прокусить. Мы в самом безопасном месте в твоем мире прямо сейчас. И в самой опасной ловушке. Нам нужно время. Мне нужно восстановиться. А тебе… тебе нужно понять.