Второй удар, более мощный, превратил дверь в облако щепок и пыли.
И в зияющий проем, окруженные ореолом света своих палочек, ворвались вооруженные, уверенные в своей правоте люди. Они несли Порядок в самое сердце Хаоса.
И Хаос ждал их с улыбкой.
Они ворвались в дом, как солдаты, штурмующие вражескую крепость. Десять лучей света пронзили полумрак гостиной, скрестившись на двух фигурах — Гарри, стоящем с поднятой палочкой, и бледной женщине, неподвижно сидящей на диване.
— Всем стоять! — рявкнул Долиш, его глаза сфокусировались на Гудако. Для него, опытного аврора, она была очевидным эпицентром — чужая, раненая, не на своем месте. Она была ответом, который не требовал вопроса. — Поттер, отойди от нее! Она — источник аномалии!
— Стойте! Назад! — голос Гарри треснул от напряжения. Он шагнул вперед, заслоняя собой Гудако. — Вы не понимаете! Ваша магия…
Но было поздно. Он пытался остановить лавину, крича на отдельные камни.
Сам факт их присутствия стал детонатором. Десять волшебников, десять активных, пылающих магических ядер, вторглись в пространство, чьи законы уже были искажены присутствием Гудако. Это было похоже на то, как если бы в стерильную операционную, где шла тончайшая нейрохирургическая операция, вломилась толпа с работающими отбойными молотками.
Воздух в комнате не просто загустел. Он стал вязким, как патока. Он зашипел.
Гарри почувствовал это первым. Его собственная магия, привычная и послушная, как продолжение его руки, вдруг стала чужой. Она задергалась под кожей, как пойманный в сеть зверь, реагируя на присутствие Гудако не как на врага, а как на гравитационную аномалию, сбивающую ее с орбиты.
— Что… что происходит? — молодой аврор Уилкинс, стоявший справа от Долиша, опустил палочку, его лицо исказилось от недоумения. — Моя магия… она… гудит.
Он не успел договорить. Палочка в его руке вспыхнула неестественно-ярким, фиолетовым светом, будто внутри нее взорвалась сверхновая. Сноп дикой, неконтролируемой энергии вырвался из нее и ударил в потолок. Штукатурка, дерево и проводка испарились, оставив обугленную, дымящуюся дыру, сквозь которую было видно ночное небо.
Это стало спусковым крючком.
Началась цепная реакция. Магия в комнате, лишенная привычных законов и констант, взбесилась. Это был иммунный ответ самой реальности на вторжение чужеродного тела, и авроры оказались прямо на линии огня.
Один из них, пытаясь сотворить защитный щит, вместо этого заключил сам себя в быстрорастущий кристалл из чистого сапфира. Другая волшебница закричала, когда ее мантия внезапно окаменела и начала крошиться, превращаясь в песок.
Долиш попытался навести порядок.
— Финита Инкантатем! — проревел он.
Но заклинание, вышедшее из его палочки, было искажено до неузнаваемости. Вместо того чтобы прекратить хаос, оно его усилило. Обои на стенах пошли рябью, их цветочный узор начал медленно стекать на пол, как подтаявшее мороженое.
Это была не битва. Не было врага, в которого можно было бы выстрелить. Они сражались с самой физикой своего мира, которая внезапно сошла с ума. Их оружие стало их проклятием. Их сила — их слабостью.
Гарри стоял в центре этого шторма, и его собственная магия металась внутри него, грозя вырваться. Он сдерживал ее титаническим усилием воли, понимая, что любой всплеск лишь добавит масла в огонь.
Гудако сидела на диване, сжавшись. Ее лицо было маской боли. Она не атаковала. Она была пассивным катализатором, черной дырой, одним своим существованием искажающей пространство-время вокруг себя.
— Моя… мана… — процедила она сквозь стиснутые зубы, обращаясь к Гарри. — То, что от нее осталось… это как другая система исчисления. Она не складывается с вашей… она создает… парадокс.
В этот момент Долиш, чей разум отказывался принимать происходящее, нашел виновника. Он снова направил палочку на Гудако, его лицо было искажено яростью и страхом.
— Это все ты, ведьма! Импедимента!
Заклинание с ревом сорвалось с его палочки. Но оно не полетело к Гудако. Оно врезалось в невидимую стену искаженной реальности и, как пуля, срикошетившая от бетона, отлетело в сторону, ударив в старый телевизор Вернона.
Экран вспыхнул. И на нем, сквозь снежную рябь, появилось изображение. Не телепередача. А глаз. Один, огромный, нечеловеческий глаз, который медленно моргнул, глядя на них из пустоты между измерениями.