И в наступившей тишине, нарушаемой лишь треском сходящей с ума магии, все в комнате почувствовали, как на них смотрит нечто древнее, голодное и бесконечно чуждое.
Огромный, немигающий глаз на экране телевизора смотрел на них, и этот взгляд был холодным, как вакуум космоса. Он не выражал ненависти или злобы. Он выражал простое, хищное любопытство энтомолога, разглядывающего барахтающихся в банке насекомых. Магический хаос в комнате на мгновение замер, словно сама реальность испугалась того, что выглянуло из-за ее кулис.
И в эту звенящую паузу в дом вошли они.
Они не аппарарировали. Они не крались. Они просто вошли через разрушенный дверной проем, шагнув из ночной тьмы в безумный калейдоскоп света и теней. Их было пятеро. Их темные, простые робы, казалось, поглощали свет. Но самым страшным были не их одежды.
Их лиц не было.
Гладкая, без единой поры или морщинки кожа натягивалась там, где должны были быть глаза, нос, рот. Никаких черт. Никаких эмоций. Никакой индивидуальности. Это была не маска. Это было отсутствие.
Они двигались в унисон, их шаги были выверенными и абсолютно бесшумными. Они шли в самый центр бушующей магической аномалии, и она обтекала их, как вода обтекает камни. Дикие всплески энергии, заставлявшие авроров корчиться в агонии, не причиняли им ни малейшего вреда. Каменный шип, вырвавшийся из пола, рассыпался в пыль, не долетев до их роб. Искаженное пространство выпрямлялось на их пути.
Они были островками порядка и тишины в океане хаоса. Но это был порядок морга, тишина могилы.
Один из авроров, молодой парень, чье лицо было белым от ужаса, преодолел шок. Инстинкты взяли верх. Он вскинул палочку, целясь в ближайшего безликого.
— Авада Кедавра! — выкрикнул он, вкладывая в заклинание весь свой страх и отчаяние.
Зеленый луч, смертоносный и неотразимый, ударил безликую фигуру прямо в грудь.
И ничего не произошло.
Не было ни щита, ни вспышки. Луч просто… утонул в темной робе. Впитался. Исчез. Словно его никогда и не было.
Безликий даже не замедлил шаг.
— Мы пришли за Тишиной, — произнес один из них. Голос, казалось, исходил не из конкретной фигуры, а из пространства между ними. Он был ровным, монотонным, лишенным любых человеческих обертонов. Голос программы, зачитывающей свой код. — Она не принадлежит этому шумному миру. Она должна вернуться в Великое Ничто.
Гарри смотрел на них, и ледяное понимание начало прорастать в его душе. Эти существа были… пустыми. Они отказались от всего, что делало человека человеком — от личности, от эмоций, от магии, от самой своей истории. И Пустота заполнила их, сделав своими аватарами. Они были иммунны к реальности, потому что сами были ее отрицанием. Они были антителами, посланными, чтобы уничтожить «вирус» — Гудако, чья сущность, наоборот, была соткана из бесчисленных историй и связей.
Один из безликих, тот, что был впереди, отделился от группы и направился прямо к дивану, где сидела Гудако. Он не обращал внимания ни на Гарри, ни на парализованных ужасом авроров. Его цель была одна. Он медленно, неумолимо, как движение тектонической плиты, поднял руку, намереваясь коснуться ее.
Гарри вскинул палочку. «Сектумсемпра!», «Конфринго!», «Экспеллиармус!» — он выкрикивал заклинания, но они гасли, не долетая до цели, распадаясь на бесполезные искры. Он был бессилен.
В этот момент глаз на экране телевизора моргнул. Изображение исчезло, сменившись белым шумом. Хаос, сдерживаемый этим взглядом, вернулся с удвоенной силой. Комната содрогнулась.
Но сквозь этот грохот, сквозь стоны авроров и шипение магии, раздался другой звук.
Тихий. Неуверенный. Шаги.
Из темноты коридора, ведущего на второй этаж, вышла Петунья. Ее лицо было похоже на пергаментную маску. Она смотрела на апокалипсис, развернувшийся в ее гостиной, но ее взгляд, казалось, не видел его. Он был прикован к одной-единственной фигуре.
К безликому, чья рука уже почти коснулась плеча Гудако.
Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Медленно, как сомнамбула, она пересекла комнату, проходя сквозь мерцающие искажения, которые, казалось, не замечали ее.
Она подошла к безликому. Так близко, что могла бы коснуться его. И заговорила.
Она остановилась в шаге от безликого. Комната вокруг них продолжала сходить с ума — свет мигал, предметы дрожали, раненые авроры стонали. Но для Петуньи всего этого не существовало. Ее мир, и так давно сузившийся до размеров этого дома, теперь сжался до одной-единственной точки. До фигуры в темной робе.
Она не смотрела на отсутствие лица. Она смотрела ниже. На то, как он стоит. На едва уловимый наклон плеч. На то, как его правая нога была развернута чуть-чуть внутрь. Привычка, которую она замечала тысячи раз, когда он, будучи ребенком, бежал к ней через лужайку. Привычка, которую она отчитывала, когда он, буду-чи подростком, сутулился за столом. Привычка, которую она видела, когда он, уже взрослый мужчина, возвращался домой пьяным, едва держась на ногах.