— Ты, — прошептала она.
Ее голос был тонким, как паутина, но он прорезал грохот магического хаоса, как лезвие.
Безликая фигура замерла. Рука, тянувшаяся к Гудако, остановилась в сантиметре от ее плеча.
Петунья медленно, с усилием, словно поднимая неимоверную тяжесть, подняла свою дрожащую, иссохшую руку. Ее пальцы, скрюченные артритом, потянулись к гладкой коже там, где должно было быть лицо ее сына.
Она коснулась.
— Я узнала твою походку, — выдохнула она, и этот выдох был полон всей ее жизни, всей ее невысказанной любви и горечи. — Ты всегда так ставил правую ногу… немного внутрь…
В этот момент в комнате наступила абсолютная тишина. Магические аномалии прекратились. Мигающий свет замер. Даже стоны раненых стихли. Все, живое и неживое, казалось, затаило дыхание.
Безликая фигура не двигалась. Она была подобна статуе. Но под прикосновением тонких, старческих пальцев что-то произошло. То, что было невозможно.
На гладкой, идеальной поверхности кожи, там, где должны были быть глаза, начали проступать две влажные дорожки. Пустота плакала.
— Дадли? — прошептала Петунья, и ее собственный голос сломался. По ее щекам хлынули слезы — первые слезы за многие годы. — Мой мальчик… что они с тобой сделали?
Фигура не ответила. Не могла. У нее не было рта. У нее не было голоса. У нее не было ничего, кроме той памяти тела, которую не смогла стереть даже всепоглощающая Пустота. Памяти о матери.
Рука, тянувшаяся к Гудако, медленно, очень медленно опустилась.
И тогда все услышали звук.
Он исходил не от фигуры, а изнутри нее. Глухой, рвущийся наружу, как крик из запертого сундука. Звук рыданий души, пойманной в ловушку небытия. Души, которая на одно короткое, мучительное мгновение вспомнила, кем она была.
Этот звук был страшнее любого проклятия. Он был звуком абсолютной, невыразимой трагедии.
Остальные четыре безликие фигуры повернули свои пустые лица в сторону своего рыдающего товарища. В их неподвижности читалось нечто похожее на недоумение. Этот звук… это чувство… было ошибкой в их коде. Шумом в их идеальной тишине.
И Гарри, стоявший в нескольких метрах от этой сцены, почувствовал, как его сердце разрывается на части. Он смотрел на свою тетю, которая нашла своего сына. И на своего кузена, который потерял себя. И понимал, что есть вещи страшнее Темных Лордов и войн.
Есть тишина, которая кричит громче любой битвы.
Звук рыданий, идущий изнутри безликой фигуры, был нарушением всех правил. Он был человеческой эмоцией в месте, где человеческому не было места. Он был памятью, проросшей, как сорняк, сквозь бетон забвения.
И система, которой служили безликие, отреагировала с хирургической точностью и холодной эффективностью.
Один из четырех культистов, стоявших позади, сделал шаг вперед. Он не выказал ни гнева, ни удивления. Его движения были спокойными и методичными, как у рабочего, убирающего дефектную деталь с конвейера. Он положил свою безликую ладонь на плечо рыдающей фигуры, которую Петунья назвала Дадли.
И фигура Дадли начала распадаться.
Это не было похоже на смерть или уничтожение. Он начал истаивать, как дым на ветру. Его темная роба потеряла плотность, стала полупрозрачной. Рыдания, доносившиеся изнутри, становились все тише, превращаясь в жалобный, затихающий стон. Он не умирал. Его аннулировали. Стирали из уравнения, потому что он стал переменной, дающей неверный результат.
Петунья закричала. Не так, как вначале, от ужаса перед сверхъестественным. Это был животный, разрывающий душу крик матери, у которой на глазах отнимают ее дитя. Она вцепилась в руку своего сына, пытаясь удержать его, не дать ему раствориться в ничто.
— Нет! Не смейте! Это мой сын! Мой мальчик!
Но ее пальцы проходили сквозь него, как сквозь туман.
Гарри бросился вперед, его разум отказывался принять это хладнокровное, методичное убийство. Он выкрикнул первое, что пришло в голову: «Ступефай!». Заклинание, как и прежде, исчезло, не долетев до цели.
В этот момент очнулся Долиш. Шок прошел, сменившись яростью аврора, на чьей территории неизвестный враг творит немыслимое. Он не понимал, что происходит, но он видел, кто враг.
— Огонь! По безликим! Огонь на поражение! — проревел он, и авроры, шатаясь, поднимаясь с пола, открыли шквальный, хаотичный ого-нь.