— Она спасла нас! — возразил Гарри. — Она дала нам шанс уйти!
— Уйти?! — взревел Долиш. — Шестеро моих людей остались там! Превратились в пепел! Вместе с этой… ведьмой! И теми безликими тварями! Это не спасение, Поттер, это бойня!
Его коммуникатор завибрировал. Он выхватил его, поднес к уху.
— Долиш слушает… Что?! Вы уверены?.. Понял.
Он опустил коммуникатор, его лицо стало пепельно-серым.
— Отдел Тайн, — сказал он глухо, глядя на Гарри так, будто видел его впервые. — Они только что зафиксировали полное и необратимое аннулирование пространственно-временного континуума в радиусе пятидесяти метров. Эпицентр — дом номер четыре по Тисовой улице. Там больше ничего нет. Не руин. Не кратера. Просто… дыра. Точка ноль. Место, которого никогда не существовало.
Молодой аврор рядом с ним тихо всхлипнул.
Долиш снова поднял палочку.
— Гарри Поттер. На основании чрезвычайного протокола Министерства Магии, в связи с контактом с неустановленной сущностью высшего класса опасности, повлекшим за собой гибель сотрудников Министерства и необратимое повреждение ткани реальности, вы отстраняетесь от службы и задерживаетесь до выяснения обстоятельств. Сдайте вашу палочку.
Это был конец. Гарри понял это с абсолютной, ледяной ясностью. Гудако была права. Система не пыталась понять. Она пыталась изолировать угрозу. И теперь главной угрозой в ее глазах был он. Единственный, кто был в эпицентре и выжил. Единственный, кто мог что-то объяснить. Его собирались запереть, допросить, изучить, пока мир продолжал бы рушиться.
Он посмотрел на Долиша, на испуганные лица своих коллег. Он видел в их глазах не злобу, а страх. Страх перед неизвестным. И этот страх делал их опаснее любых культистов.
— Я не могу, Джон, — тихо сказал он.
— Не заставляй меня, Гарри, — процедил Долиш.
В этот момент Петунья, сидевшая на асфальте, издала тихий, жалобный стон.
И это решило все. У Гарри больше не было Министерства, не было друзей, не было дома. У него была только эта сломленная, опустошенная женщина, чью семью он невольно разрушил. И обещание, данное самому себе, — разобраться в этом кошмаре.
Он аппарировал.
Второй раз за ночь он нарушил прямой приказ. Но на этот раз он не просто бежал с места преступления.
Он бежал из всей своей прошлой жизни.
Его хлопок аппарации прозвучал, как выстрел, возвестивший о начале его собственной, одинокой войны. Он исчез вместе с Петуньей за секунду до того, как в то место, где он стоял, ударило четыре оглушающих заклинания.
***
Площадь Гриммо, 12.
Дом вырос из небытия между одиннадцатым и тринадцатым номерами с протестующим скрипом старых стен, словно недовольный старик, которого разбудили посреди ночи. Внутри пахло так, как пахнут забытые места — пылью, тленом и застарелой магией. Гарри зажег свет на конце палочки, и луч выхватил из темноты знакомые очертания: головы домовиков на стене, громыхающий зонтикодержатель из ноги тролля, портрет Вальбурги Блэк, который тут же начал что-то шипеть из-за занавесок.
— Молчать! — прошипел Гарри, и занавески с хлопком закрылись.
Он осторожно усадил Петунью в пыльное кресло в гостиной. Она не сопротивлялась. Ее тело двигалось, но ее разум остался там, на асфальте Тисовой улицы, где исчез ее сын. Ее пустые глаза отражали тусклый свет палочки, и в них не было ничего.
Гарри закрыл за собой дверь и наложил все заклинания защиты, которые знал. Он запирал не только дом от мира, но и себя — от своего прошлого, от своих друзей, от всего, что еще час назад составляло его жизнь. Он был беглецом. Предателем. Главным подозреваемым в катастрофе, которую он даже не мог начать объяснять.
Он опустился в кресло напротив Петуньи. Тишина давила. Здесь, в этом доме, полном призраков, он чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо в жизни. Сириус. Люпин. Фред. Теперь к списку его потерь добавились имена авроров, погибших на Тисовой улице. И, возможно, Гудако.
Была ли она жива? Выброс энергии, который она устроила… был ли это акт самоубийства, уносящий с собой врагов? Или телепортация? Он не знал. Он не знал ничего.
Он достал из кармана мантии то немногое, что у него осталось от прошлой реальности. Коммуникатор, непрерывно вибрирующий от вызовов Гермионы и Кингсли. Он выключил его. И дневник Дадли.
Он открыл его снова, при свете палочки перечитывая корявые, безумные строки.
«Она смеется, но мне хочется плакать, когда я слышу ее смех».
«Она одна, как последняя звезда в мертвой галактике».