— Зачем? — прошептала она. Ее голос был сухим и ломким, как осенний лист.
— Я не знаю, — честно ответил Гарри. — Но я собираюсь выяснить. И, может быть… может быть, найти способ его вернуть.
Он не верил в это. Это была ложь. Но это была ложь, которая могла спасти ей жизнь.
— Я должен проникнуть в Министерство, — сказал он. — В Отдел Тайн. Я думаю, они проводили эксперименты. Пытались сделать то же, что и американцы с тем кораблем… пытались разорвать пространство. И у них получилось. Они открыли дверь, которую не смогли закрыть. Я должен найти доказательства.
Петунья смотрела на него, и в ее взгляде появилось что-то новое. Не надежда. Скорее, тень того прагматизма, который всегда был ей свойственен.
— Тебя поймают, — констатировала она.
— Возможно, — согласился Гарри. — Поэтому мне нужна ваша помощь.
Она моргнула. Помощь? От нее?
— Я не волшебница, — сказала она.
— Именно, — кивнул Гарри. — Вы — моя единственная связь с другим миром. С миром, где нет магии.
Он встал и начал ходить по комнате, его мозг работал с лихорадочной скоростью.
— Министерство ищет волшебника Гарри Поттера. Они прочесывают магические места, следят за каминной сетью, за точками аппарации. Но они не ищут… племянника, который везет свою больную тетю в маггловскую больницу.
План был безумным. Рискованным. Но он был единственным.
— Я изменю нашу внешность. Не магией, которую они могут засечь, а простыми маггловскими способами. Парики, одежда из секонд-хенда. Мы выйдем отсюда, как обычные люди. Я отвезу вас в место, которое знаю. Поместье, защищенное старой, глубокой магией, но в нем есть все для жизни без волшебства. Там вы будете в безопасности.
Он остановился перед ней.
— Но для этого… вы должны захотеть жить, тетя Петунья. Вы должны поесть. Вы должны встать с этого кресла. Ради Дадли. Потому что если со мной что-то случится, вы — единственная, кто сможет рассказать им правду. Вы — его последняя память.
Он смотрел на нее, затаив дыхание. Это был его последний аргумент. Он протягивал ей не надежду на спасение, а тяжесть ответственности.
Петунья долго молчала. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Потом ее взгляд скользнул к нетронутой тарелке на столе. Медленно, с движением старого, заржавевшего механизма, она протянула руку и взяла сэндвич.
Она откусила маленький кусочек. И начала жевать.
Это не была победа. Но это было перемирие. Перемирие с отчаянием. И для Гарри этого было достаточно. Война за душу его тети еще не была проиграна. А значит, и его собственная война только начиналась.
***
Ночь была их союзником. Гарри и Петунья вышли из дома на площади Гриммо под покровом густого, влажного лондонского тумана. Они были другими людьми. Гарри, с помощью маггловской краски для волос, превратился из брюнета в незаметного шатена; дешевые очки без диоптрий и потертое пальто, найденное в шкафу Сириуса, довершали образ. Петунья была укутана в старую шаль, ее лицо скрыто в тени. Она двигалась, как автомат, выполняя указания Гарри, но в ее глазах все еще была пустота.
Они ехали в ночном автобусе. Лязг и скрежет старой машины были оглушительными после тишины дома Блэков. Гарри сидел, напряженно вглядываясь в лица других пассажиров, в каждой тени видя аврора в штатском. Паранойя стала его второй кожей.
Он оставил Петунью в заранее снятой комнате в дешевом пансионе недалеко от Уайтхолла, взяв с нее обещание не выходить и ни с кем не говорить. Он не мог отвезти ее в убежище до того, как добудет информацию. Это было слишком рискованно.
Вход в Министерство через телефонную будку был исключен — там его ждали бы в первую очередь. Он выбрал другой путь. Тот, которым пользовались низшие чины и обслуживающий персонал — общественные туалеты у набережной.
Спустившись в облицованное потрескавшейся плиткой подземелье, он огляделся. Никого. Он зашел в одну из кабинок, опустил крышку унитаза и нажал на слив. Мир закружился, и его с тошнотворным рывком втянуло в каминную сеть Министерства.
Он вывалился в один из сотен каминов в Атриуме. И тут же замер, прижавшись к стене.
Атриум изменился.
На первый взгляд все было по-прежнему: высокий потолок, блестящий пол, фонтан «Магического братства» в центре. Но атмосфера… она была другой. Воздух был тяжелым, спертым, как перед грозой. Сотрудники Министерства, спешащие по своим делам, двигались быстрее обычного, их лица были бледными и напряженными. Никто не смеялся. Никто не останавливался поболтать. Их разговоры были тихими, отрывистыми, как будто они боялись, что их подслушают.