***
Хогвартс встретил его тишиной. Абсолютной. Гарри стоял на пороге Большого Зала, и это было похоже на взгляд в открытый космос — звук здесь умирал, поглощаемый чем-то, что находилось внутри. Весь его опыт, все инстинкты аврора кричали об опасности, но это была не та опасность, к которой его готовили. Это была не ненависть, не злоба, не жажда власти. Это была просто… неправильность.
Посреди зала, над преподавательским столом, висел геометрический разлом. Идеальный, словно вырезанный невозможным скальпелем в самой ткани пространства, икосаэдр из чистой тьмы. Его грани не отражали свет — они его вдыхали. Заглянув в одну из них, Гарри почувствовал, как его мозг пытается и не может обработать увиденное: неевклидово пространство, углы, которые не должны существовать, цвета, у которых нет названий. От одного взгляда на это начиналась мигрень и подступала тошнота.
Он сражался с безумием, рожденным из ненависти и гордыни Волдеморта. Это же было безумие, рожденное из математики.
Вокруг разлома, как статуи в заброшенном саду, застыли люди. Невыразимцы из Отдела Тайн уже были здесь, их серые мантии казались нелепыми на фоне этой стерильной аномалии. Они не ставили барьеры — любые чары, приближавшиеся к икосаэдру на расстояние десяти метров, просто распадались на базовые частицы магии, шипя и испаряясь.
— Что это? — голос Гарри прозвучал глухо и неуверенно.
Кронос, глава отряда, даже не повернулся. Его лицо, скрытое капюшоном, было обращено к разлому.
— Мы не знаем. Мы назвали это «Сингулярностью». Она не излучает ничего. И поглощает все. Время внутри радиуса поражения замедлилось почти до полной остановки. Магия не работает. Законы физики… искажены. Наши приборы показывают, что объект одновременно находится здесь и не находится нигде. Данные противоречат сами себе.
Гарри подошел ближе, на самый край безопасной зоны. Он посмотрел на застывших студентов. Их лица не выражали ужаса или боли. Они выражали… полное, абсолютное изумление. Словно им показали истинную природу вселенной, и их разум просто отказался возвращаться в прежнюю, тесную клетку реальности. Это было страшнее любого проклятия.
— Есть версии? — спросил Гарри, хотя уже знал ответ.
— Ни одной, что укладывалась бы в нашу картину мира, — ответил Кронос. — Это не наша магия. Это не магия вовсе. Это… что-то другое. Что-то, что пришло извне.
В этот момент икосаэдр дрогнул.
Не было ни звука, ни вспышки. Был… коллапс. Темная фигура мгновенно сжалась в точку, размером меньше булавочной головки, а затем исчезла, втянув в себя воздух с оглушительным вакуумным хлопком.
И сразу за этим по залу прошла волна. Не физическая, не магическая. Ментальная.
Гарри рухнул на колени, схватившись за голову. Это была не боль. Это была информация. Чистый, нефильтрованный поток данных, который хлынул в его сознание. На долю секунды он перестал быть Гарри Поттером. Он стал кем-то другим. Он ощутил холод выжженной дотла планеты под ногами. Услышал рев чудовищ в кроваво-красном небе. Почувствовал тяжесть ответственности за семь миллиардов потерянных жизней. Испытал острую, как лезвие, боль от предательства того, кого считал отцом, и теплую преданность девушки-рыцаря, что закрыла его своим щитом.
Это было ощущение падения сквозь бесчисленные чужие жизни, сконцентрированная боль потери целой вселенной и, пронзающая все это, одна-единственная, несгибаемая мысль: «Нужно спасти то, что еще осталось».
А потом все прекратилось.
Гарри лежал на холодном каменном полу, тяжело дыша, его сердце колотилось как бешеное. Вокруг него приходили в себя Невыразимцы, стонали очнувшиеся студенты.
Он поднялся, пошатываясь. В центре зала, там, где только что висел разлом, на плитах остался след. Идеально ровный, белый отпечаток, будто вытравленный кислотой. Не символ из Хогвартса, не рисунок из больницы. Что-то новое.
Щит. С двумя пересекающимися линиями, образующими крест. И еще одна линия, вертикальная, проходящая сквозь него, словно копье.
Гарри подошел и, помедлив, коснулся символа кончиками пальцев. Камень был ледяным, как могильная плита. И от этого прикосновения в его голове прозвучало эхо. Не слово, не мысль. Чистое, дистиллированное чувство.
Одиночество. Такое глубокое и всеобъемлющее, что по сравнению с ним вся его собственная сиротская боль казалась детской обидой. Космическое, абсолютное одиночество существа, оставшегося последним в мертвой вселенной.