Гудако, спасаясь, не искала самого сильного волшебника. Она искала самую подходящую антенну. Сознание, которое не сломается от контакта с невозможным, а примет его как данность.
Он должен был найти ее.
— Нам нужно ехать, — сказал он Петунье, складывая рисунок и дневник. — Прямо сейчас.
Путь в Оттери-Сент-Кэчпол, деревушку, где жили Лавгуды, был долгим и нервным. Они ехали на маггловских поездах и автобусах, постоянно меняя маршруты. Гарри чувствовал себя hunted, каждым нервом ощущая невидимую сеть, которую раскинуло по стране Министерство. Он видел свои фотографии в «Ежедневном пророке», который мельком заметил у одного волшебника на вокзале. «Гарри Поттер: герой или угроза?». Заголовок был выведен ядовито-зелеными буквами.
Петунья переносила путешествие стоически. Она молчала, глядя в окно на проносящиеся мимо пейзажи, и Гарри не знал, о чем она думает. О своем потерянном сыне? О своей разрушенной жизни? Или о том, что она снова, как и много лет назад, оказалась втянута в мир магии, который так ненавидела? Но теперь она была не просто пассивным наблюдателем. Она была соучастницей.
Они сошли на маленькой, заросшей плющом станции и дальше пошли пешком. Дом Лавгудов, похожий на огромную шахматную ладью, виднелся на вершине холма. Чем ближе они подходили, тем сильнее Гарри ощущал беспокойство. Воздух здесь был… странным. Он казался разреженным, вибрирующим, как будто они приближались к работающему трансформатору.
Он узнал это ощущение. Это была аура Гудако. Она была здесь.
У калитки, сделанной из старых печатных станков, их ждали. Но это была не Луна.
На тропинке, ведущей к дому, стоял Ксенофилиус Лавгуд. Он постарел, его длинные седые волосы были еще более растрепанными, чем помнил Гарри, а на лице застыло выражение глубокой, вселенской печали.
— Я ждал тебя, Гарри Поттер, — сказал он своим обычным мечтательным голосом, но в нем не было прежней эксцентрики. Только бесконечная усталость.
Гарри остановился, инстинктивно выставляя руку, чтобы защитить Петунью.
— Откуда вы?..
— Луна сказала, что ты придешь, — просто ответил Ксенофилиус. — Она сказала, что за тобой придет человек со шрамом, несущий на плечах сломленную тень. — Его взгляд скользнул по Петунье, и в нем не было ни удивления, ни осуждения. Только сочувствие. — Проходите. Она ждет вас.
Они вошли в дом. Внутри царил знакомый творческий беспорядок — стопки книг, свитки с эскизами невиданных существ, печатный станок, занимавший половину кухни. Но сквозь запах типографской краски и пергамента пробивался тот же аромат, что Гарри чувствовал в доме Дурслей. Озон и увядающие экзотические цветы.
Луна сидела в кресле у окна в гостиной. Она почти не изменилась. Все те же светлые волосы, все то же отрешенное выражение лица. Но ее глаза… они были другими. Прежняя мечтательность в них сменилась ясным, глубоким и тревожным знанием. Словно она заглянула за занавес и увидела, как на самом деле устроены декорации мира.
Рядом с ее креслом, на маленьком столике, стояла ваза. В ней был один-единственный цветок — черный, как сама ночь, с лепестками, которые, казалось, поглощали свет. Он источал тот самый сладковатый, тревожный аромат.
— Здравствуй, Гарри, — сказала Луна. Ее голос был таким же мягким и воздушным, как и всегда. — Я рада, что ты нашел нас.
Гарри смотрел на нее, потом на цветок, и не знал, что сказать.
— Луна… что здесь происходит? Где она?
— Она везде. И нигде, — ответила Луна, глядя на черный цветок. — Она — как песня, застрявшая между радиостанциями. Я могу слышать ее, когда тихо. Она говорит, что ей очень жаль за весь этот беспорядок.
Ксенофилиус поставил перед Гарри и Петуньей чашки с дымящимся напитком.
— Чай из дикого корня глобо, — пояснил он. — Помогает… заземлить мысли.
— Луна, я не понимаю, — сказал Гарри, садясь напротив нее. — Как ты с ней связана?
— Я не связана, — мягко поправила она. — Я — перекресток. Мой разум всегда был… открыт для сквозняков из других комнат. Когда она прорвалась в наш мир, она искала место, где можно было бы оставить эхо. Не себя целиком, это было бы слишком громко. Просто… закладку в книге. На случай, если она потеряется.
Она протянула руку и коснулась лепестка черного цветка.
— Она оставила это. Она называет его «Цветок из Воображаемой Бездны». Он — ее якорь. Ее передатчик. Через него она смогла послать тебе сообщение. И через него… — Луна на мгновение замолчала, и ее глаза потемнели. — Через него я вижу их сны.
— Чьи сны? — спросил Гарри, хотя уже боялся ответа.