Она опустила мелок.
— Ты должен снова открыть эту дверь. И войти внутрь. Не в другой мир. А между мирами. В то место, откуда приходят они. Ты не сможешь уничтожить Пустоту. Но ты сможешь сделать то же, что сделала она. Ты сможешь стать тюрьмой. Запереть их с другой стороны.
Это был самый безумный, самый самоубийственный план, который Гарри когда-либо слышал. Войти во врата ада и захлопнуть их за собой. Навсегда.
Он посмотрел на Петунью. Она сидела, слушая все это, и ее лицо было непроницаемым. Он посмотрел на Луну, на ее карту апокалипсиса.
Он пришел сюда за ответами. А получил смертный приговор. И, что самое страшное, он понимал, что другого выхода нет.
Тишина, наступившая после слов Луны, была тяжелее, чем стены дома Блэков. План, озвученный с детской простотой, был приговором. Гарри смотрел на схему на доске — карту своего собственного конца. Стать тюрьмой. Запереть дверь изнутри. Это была не битва, из которой можно выйти победителем. Это был акт чистого, абсолютного самопожертвования.
— Нет, — раздался неожиданно твердый голос.
Все обернулись. Говорила Петунья. Она встала с кресла, ее хрупкая фигура, казалось, обрела стальную сердцевину. Она подошла к доске и посмотрела на схему.
— Нет, — повторила она, глядя не на Гарри, а на Луну. — Хватит. Хватит смертей. Хватит жертв. Моя сестра… она умерла, чтобы спасти его. Мой муж… умер от горя. Мой сын… его забрали. Я не позволю и ему…
Она запнулась, не в силах произнести слово «умереть». Ее голос дрогнул, но она не заплакала. Слезы, казалось, кончились.
— Должен быть другой путь, — сказала она.
Луна посмотрела на нее с бесконечным сочувствием.
— Иногда его нет, — мягко ответила она. — Иногда одна жизнь — это цена за то, чтобы другие жизни вообще могли существовать. Она… Гудако… она сказала, что знает эту цену лучше, чем кто-либо.
Гарри молчал. Он смотрел на свою тетю, и впервые в жизни видел в ней не сварливую, озлобленную женщину, а кого-то другого. Он видел в ней Лили. Ту же отчаянную, яростную решимость защитить свою семью, чего бы это ни стоило. В этот момент он понял, что вся их многолетняя вражда была построена не на ненависти, а на искаженной, уродливой форме любви и страха.
— Она права, — сказал он наконец. — Другого пути нет. Но… — он посмотрел на Петунью, — …я не могу уйти просто так.
Он повернулся к Ксенофилиусу.
— Мне нужно ваше перо и пергамент. Много пергамента.
***
Следующие несколько часов дом Лавгудов превратился в тихий, скорбный офис. Гарри сидел за кухонным столом и писал. Он писал свое завещание. Не юридический документ, а письма.
Он писал Рону и Гермионе. Рассказывал им все, что узнал, без утайки. О Гудако, о Пустоте, о провале Министерства. Он просил их не пытаться идти за ним. Он просил их жить. Защищать тот мир, который он пытается спасти. И позаботиться о его детях. О Джинни. При мысли о них его рука дрогнула, и на пергамент упала капля. Он не был уверен, слеза это или чернила.
Он писал Кингсли, главе Министерства. Это было не письмо, а отчет. Холодный, ясный, полный фактов. Он излагал свою теорию о «Якоре Горизонта», о том, как их собственные действия привели к катастрофе. Он не обвинял. Он просто констатировал. Он надеялся, что, когда все закончится, его отчет поможет им не повторить тех же ошибок.
И он писал своим детям. Джеймсу, Альбусу, Лили. Это было самое трудное. Какие слова можно оставить тем, кого ты больше никогда не увидишь? Он не писал о героизме. Он писал о любви. О том, как он гордится ими. О том, что, что бы ни случилось, они никогда не должны забывать, что их любили.
Пока он писал, Петунья сидела рядом. Она не читала через плечо. Она просто… была там. Ее присутствие было тихим и ненавязчивым. Она взяла на себя заботу о чае, который приносил Ксенофилиус, и молча пододвигала чашку, когда видела, что Гарри замер над пергаментом. В этом простом жесте было больше понимания, чем во всех словах, которые они сказали друг другу за всю жизнь.
Когда последнее письмо было закончено и запечатано, Гарри почувствовал странное опустошение и покой. Он отдал все долги. Он сказал все, что хотел сказать.
Он встал.
— Я готов.
Луна кивнула.
— Дверь будет проще всего открыть там, где она и была. На месте твоего старого дома.
— Министерство следит за этим местом, — сказал Гарри.
— Они следят за магическими сигнатурами, — ответила Лу-на. — Но дверь открывается не магией. Она открывается памятью. Если ты просто придешь туда… как человек… они тебя не заметят. Пока не станет слишком поздно.