Гарри посмотрел на Петунью.
— Вы останетесь здесь. С Лавгудами. Вы будете в безопасности.
Петунья поднялась и подошла к нему. Она была ниже его на целую голову. Она посмотрела ему в лицо, и ее глаза были ясными.
— Когда моя сестра умерла, — сказала она тихо, — Дамблдор сказал мне, что ее жертва создала защиту. Для тебя. Что ее любовь осталась с тобой.
Она протянула свою худую, костлявую руку и коснулась его щеки. Ее прикосновение было легким, как крыло мотылька.
— Я не любила тебя, мальчик. — В ее голосе не было извинения, только констатация факта. — Но она любила. И Дадли… он пытался тебе помочь. Он видел в той девочке… в Гудако… то же одиночество, что видел в тебе. И он сделал свой выбор.
Она убрала руку.
— Иди. Делай то, что должен. Но знай… эта жертва — она будет не только твоей. Она будет и нашей. Память о тебе, о Дадли, о Лили… мы сохраним ее. Мы будем твоим якорем… в этом мире.
Это не было прощением. Это было чем-то большим. Признанием. Принятием.
Гарри кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Он в последний раз посмотрел на эту странную, собравшуюся на кухне семью — на мечтательного издателя, на девушку, видящую изнанку мира, и на свою тетю, нашедшую в себе силы посреди руин своей жизни.
И, не оглядываясь, вышел за дверь, навстречу своей судьбе. Навстречу Нулевой Точке.
Глава 3. Нулевая Точка
Путь обратно в Литл-Уингинг был сюрреалистичным. Гарри снова ехал на маггловском транспорте, глядя из окна на мир, который он собирался спасти, заплатив собой. Мир был до боли обыденным. Люди смеялись, спешили на работу, ругались в пробках, жили свои маленькие, драгоценные жизни, не подозревая о ластике, занесенном над их реальностью. Впервые за долгие годы Гарри чувствовал не раздражение от их невежества, а острую, пронзительную нежность.
Он сошел с автобуса за несколько кварталов до Тисовой улицы. Воздух здесь был другим. Не таким, как в доме Лавгудов. Там он вибрировал от чужой энергии. Здесь он был… мертвым. Глухим. Словно звук и свет здесь двигались с неохотой.
Министерство действительно наблюдало. Гарри чувствовал это — тонкие, почти невидимые нити магических сенсоров, растянутые по периметру. Но Луна была права. Они были настроены на магию. А он шел как маггл. Как простой человек, вернувшийся на пепелище своего прошлого. Он даже палочку оставил у Лавгудов. Она ему больше не понадобится.
Чем ближе он подходил к дому номер четыре, тем сильнее становилось ощущение неправильности. Улица выглядела так же — аккуратные домики, подстриженные газоны, припаркованные машины. Но это была лишь декорация. Фасад, натянутый на пустоту. Люди, жившие здесь, инстинктивно избегали этого места. На улице не было ни детей, ни гуляющих с собаками. Только тишина.
И вот он увидел его. Место, где стоял дом.
Там не было руин. Не было кратера. Там было ничего.
Пространство между домом номер два и домом номер шесть просто… отсутствовало. Газон обрывался идеально ровной линией, за которой начиналась мерцающая, маслянистая чернота, похожая на застывшую нефть. Она не отражала свет. Она не имела глубины. Это была дыра. Шрам. Нулевая Точка.
Гарри подошел к самому краю. Он посмотрел в эту не-реальность, и она посмотрела на него в ответ. Он не чувствовал ни страха, ни холода. Он чувствовал… узнавание. Это место было частью его. Оно родилось из его истории, из его боли, из его связи с Гудако.
Он знал, что делать. Луна сказала, что ключ — это память. Он закрыл глаза.
Он перестал быть Гарри Поттером, аврором, героем. Он снова стал тем мальчиком, запертым в чулане.
Он вспомнил все. Запах пыли и паутины. Скрип лестницы над головой. Голод. Одиночество. Унижение. Страх перед дядей. Ненависть к кузену. Тоску по родителям, которых он не знал.
Он собрал всю эту боль, всю эту тьму, всю свою искалеченную, несчастную историю. Он не боролся с ней. Он принял ее. Он стал ею.
И он сделал шаг вперед.
Его нога не провалилась в пустоту. Она ступила на твердую, невидимую поверхность. Он сделал еще шаг. И еще. Он шел по небытию, и под его ногами, с каждым шагом, с каждым воспоминанием, пространство начинало обретать форму.
Сначала — контуры чулана под лестницей, сотканные из серого дыма.
Потом — призрачные стены гостиной, где он впервые увидел Гудако.
Затем — очертания всего дома, проступающие из пустоты, как проявляющийся на фотографии образ.
Он шел через фантомный дом, и это место, этот шрам в реальности, узнавало его. Он был его создателем. Его хозяином. Его ключом.
Он дошел до центра призрачной гостиной — до того самого места, где Гудако прорвалась в его мир. Он остановился. Здесь эхо было сильнее всего. Он чувствовал его — вибрирующую, натянутую мембрану между мирами. Дверь.