Петунья сидела в кресле, все так же раскачиваясь, и напевала свою тихую, безумную колыбельную.
Именно тогда воздух сломался.
Это не было похоже на аппарацию или портал. Сначала появился звук — низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали стекла в окнах и фарфоровые балерины на камине. Потом — запах. Озон, как после удара молнии, смешанный с ароматом ночных цветов, которых не существует в природе, и едва уловимой ноткой горящего сахара.
Гарри вскочил, выхватывая палочку. Древние защитные руны, которые он начертал на стенах, вспыхнули и тут же погасли с жалобным треском, будто перегоревшие лампочки. Магия в доме сходила с ума — мебель задрожала, чашка на столе треснула, свет начал мерцать.
В центре комнаты, над уродливым ковром, пространство пошло рябью, как вода, в которую бросили камень. Рябь превратилась в трещину. Тонкую, как волос, черную линию, из которой не исходило ничего — ни света, ни тьмы. Она просто была. А потом, со звуком рвущейся тысячелетней ткани, трещина разошлась, разверзлась, открывая не портал в другой мир, а изнанку самой реальности — пульсирующую пустоту, переливающуюся всеми цветами и ни одним из них.
Из этой раны на ковер упало тело.
Не грациозно, не величественно. Оно рухнуло, как мешок с костями, с глухим, тяжелым стуком. На мгновение все стихло. Разлом за ее спиной схлопнулся с оглушительным щелчком, будто захлопнулась пасть вселенского зверя.
Гарри, держа палочку наготове, медленно подошел.
На полу, скорчившись, лежала молодая женщина. На ней была странная, порванная и испачканная сажей белая форма с незнакомым символом щита на плече. Ее рыжие волосы были спутаны и пропитаны чем-то темным и липким. Одна рука была вывернута под неестественным углом.
Она застонала и медленно, с видимым усилием, перевернулась на спину.
Лицо, которое он увидел, было тем же самым лицом с детского рисунка из чулана.
Ее глаза открылись. Янтарно-золотые, как расплавленный мед. В них не было страха или удивления. Только бесконечная, нечеловеческая усталость. Она обвела взглядом гостиную Дурслей, ее взгляд на долю секунды задержался на оцепеневшем Гарри, потом на пустых глазах Петуньи в кресле.
Ее губы тронула слабая, кривая усмешка.
— Черт возьми, — прошептала она, и ее голос, несмотря на боль, был удивительно чистым и мелодичным, с нотками самоиронии. — Кажется, моя удача в телепортации хуже, чем у Артурии с едой.
И в этот самый момент Петунья закричала.
Это был не визг испуга. Это был крик, который вырвался из самых глубин ее иссохшей души. Крик женщины, чей хрупкий мирок, построенный на отрицании и ненависти ко всему «ненормальному», был только что взорван изнутри появлением самой квинтэссенции Невозможного.
Женщина на полу поморщилась, словно от резкого звука у нее разболелась голова. Она попыталась сесть, опираясь на здоровую руку.
— Тише, тише, мэм, — сказала она успокаивающим тоном, каким говорят с напуганными животными. — Все в порядке. Я не причиню вам вреда. Хотя, судя по всему, я уже принесла сюда целую кучу проблем.
Она снова посмотрела на Гарри, на его палочку, направленную ей в грудь. В ее взгляде не было враждебности. Только… любопытство. И тень узнавания.
— Гарри Поттер, — произнесла она, будто читая табличку с именем. — Значит, рисунок не соврал. Ты настоящий. Прости, что врываюсь без приглашения. Меня зовут Гудако. И, боюсь, я только что сделала твой мир главной мишенью для всего, что обитает между мирами.
Она говорила это так просто, так буднично, словно сообщала, что случайно разбила любимую вазу. Эта дикая, немыслимая оторванность ее тона от происходящего ужасала больше, чем любой боевой клич.
Гарри стоял, не опуская палочки. Аврор в нем кричал: «Обезвредить! Изолировать! Допросить!». Но человек, который только что прочел дневник Дадли, видел перед собой не угрозу.
Он видел девочку из сна своего кузена. Девочку, которая падает сквозь мертвые миры. Он видел ту, чье одиночество было подобно энтропии целой вселенной.
Он видел нулевого пациента. Эпицентр бури. И эта буря улыбалась ему с пола гостиной его ненавистных родственников, словно старая знакомая, зашедшая на чай.
— Кто… — начал он, и его собственный голос показался ему чужим. — Что ты такое?
Гудако снова криво усмехнулась.
— Хороший вопрос, — сказала она, и ее глаза на мгновение затуманились воспоминаниями о чем-то невыразимо страшном. — Когда-то я была Мастером. Спасителем человечества. А теперь… теперь я просто эхо. Эхо, которое очень громко кричит. И этот крик, к сожалению, привлекает хищников.