Секунды растянулись в липкую, удушающую вечность. Гарри стоял с направленной палочкой. Гудако сидела на полу, раненая, уставшая, но с пугающе ясным взглядом. А между ними разрывалась реальность, воплощенная в крике Петуньи — крике, который, казалось, высасывал весь звук из комнаты.
И Гудако сделала то, чего Гарри ожидал меньше всего. Она проигнорировала его.
Медленно, морщась от боли в сломанной руке, она поднялась на колени и поползла к креслу, в котором билась в истерике Петунья.
— Эй, — сказала она мягко, ее голос был островком спокойствия в океане безумия. — Посмотрите на меня. Пожалуйста. Дышите. Просто дышите.
Петунья не слышала. Ее глаза были широко раскрыты, она смотрела на незваную гостью с тем первобытным ужасом, с каким первый человек смотрел на огонь, пожирающий его пещеру.
— Вы не здесь, — прохрипела она. — Вы не можете быть здесь. Ненормальные. Все вы… ненормальные… вы забрали Лили… вы забрали моего мальчика…
Гудако остановилась в метре от нее. Она не пыталась прикоснуться. Она просто смотрела на Петунью, и в ее янтарных глазах не было ни жалости, ни презрения. Было лишь… узнавание.
— Потеря — это больно, — тихо сказала Гудако. — Она оставляет дыру. И иногда в эту дыру заглядывают… другие.
— Что за хищники? — резко спросил Гарри, делая шаг вперед. Ему нужно было вернуть контроль над ситуацией, которая утекала сквозь пальцы, как песок.
Гудако не обернулась. Все ее внимание было сосредоточено на Петунье.
— Они не совсем хищники. У них нет имен, потому что имена — это концепция, а они существуют до концепций. Они — санитары Пустоты. Падальщики реальности. Их привлекает гравитационный шум, который создают такие, как я. Аномалии. Истории, которых не должно быть.
Именно тогда Гарри почувствовал это. Что-то изменилось.
Угол между стеной и потолком в гостиной. Он всегда был прямым. Теперь он казался… чуть острее. Неправильным. Тень от дивана не падала, а текла по полу, изгибаясь под невозможным углом.
— Они не едят тебя, Гарри Поттер, — продолжала Гудако, ее голос стал тише, почти гипнотическим. — Они делают кое-что похуже. Они доказывают, что тебя никогда не было. Они стирают не жизнь, а сам факт твоего существования. Разбирают твою историю, твою память, твою причину быть, пока от тебя не останется лишь… статистическая погрешность.
Он посмотрел на каминную полку. На фотографии Дадли. И увидел, как изображение на одной из них — той, где Дадли в боксерских перчатках самодовольно ухмылялся, — начало бледнеть. Не выцветать, как старая пленка. А именно истаивать. Словно реальность передумала и решила, что этого момента никогда не происходило.
— Они здесь, — констатировала Гудако. — Их привлекает ее боль. Ее разум сломан, и они просачиваются сквозь трещины.
Дом застонал. Не как старое здание, а как живое существо, которому ломают кости. Обои пошли волнами. Пол под ногами Гарри на мгновение стал мягким, как глина.
— Что мне делать?! — крикнул он. Боевые заклинания были бесполезны против врага, который атаковал аксиомы геометрии.
Гудако наконец повернула к нему голову. Ее лицо было смертельно бледным, но глаза горели яростной, сосредоточенной энергией.
— Ты аврор. Ты защитник. Но ты не можешь защитить этот мир от них своей магией. Твои заклинания — это предложения, написанные на языке этой реальности. А они — это редактор, который пришел вычеркнуть весь текст.
Она указала подбородком на дрожащие стены, на мигающий свет, на фотографию Дадли, которая стала почти прозрачной.
— Ты должен напомнить этому месту, что оно такое. Ты должен стать якорем. Твоя ненависть к этому дому, твоя боль, твои воспоминания — они реальны. Они — часть его истории. Используй их! Наполни это место собой до отказа! Не дай им переписать его! Кричи на стены, если понадобится! Бей посуду! Заставь эту реальность помнить, что она — твоя!
Это был самый безумный приказ, который Гарри когда-либо получал. Он противоречил всему его обучению, всему его существу. Он должен был не сражаться с тьмой, а перекричать ее своей собственной.
В этот момент фотография Дадли исчезла совсем, оставив после себя лишь пустую рамку.
И Гарри понял, что у него нет выбора. Он стоял в эпицентре онтологического коллапса, и единственным оружием, которое у него было, являлась та самая травма, от которой он бежал всю свою жизнь.
Он опустил палочку и посмотрел на дверь чулана под лестницей. И впервые за много лет он не почувствовал страха или ненависти. Он почувствовал ярость. Холодную, чистую, спасительную ярость.