— Добро пожаловать на войну, о которой ты ничего не знаешь, — сказала она. — Войну против забвения. И твое главное оружие в ней — не твоя палочка. А твои шрамы.
Адреналин схлынул, оставив Гарри один на один с тишиной, которая была хуже любого крика. Дом стоял. Он был реален, пропитан его болью, как губка. Но теперь эта реальность была уродливой и неуютной.
Гудако стояла посреди комнаты, покачиваясь. Ее лицо, до этого сосредоточенное и сильное, вдруг потеряло все краски. Она прижала здоровую руку к боку, и только сейчас Гарри увидел, что под рваной тканью ее формы расплывается темное пятно. Кровь.
— Ты ранена, — констатировал он. Это прозвучало глупо и очевидно. Аврор в нем, привыкший к ранениям и битвам, наконец, вытеснил шокированного человека.
— Царапина, — отмахнулась она, но ее колени подогнулись, и она тяжело оперлась о спинку дивана. — Пройдет. Перелом хуже. И, возможно, пара треснувших ребер. Посадка была… жесткой.
Гарри шагнул к ней, инстинктивно доставая палочку, чтобы наложить диагностические чары.
— Не надо, — резко сказала она, и в ее голосе прозвучала сталь. — Твоя магия. Мое присутствие. Они плохо смешиваются. Ты же видел, что случилось с защитой дома. Если ты направишь на меня концентрированный поток магии, результат может быть… взрывоопасным.
Она с трудом выпрямилась, ее дыхание было прерывистым.
— Мне нужна не магия. Мне нужен маггловский врач. Или хотя бы шина, бинты и что-нибудь по-настоящему крепкое, чтобы выпить.
Гарри опустил палочку, чувствуя себя беспомощным. Он мог сражаться с темными волшебниками, он мог кричать на стены, чтобы удержать реальность, но он понятия не имел, как вправить сломанную руку без магии.
Его взгляд метнулся к Петунье. Она сидела в кресле, глядя на них. Безумие отступило из ее глаз, оставив после себя лишь выжженную, пустую землю. Она смотрела на Гудако, потом на Гарри. Ее губы шевельнулись.
— Дадли, — прошептала она. Это был не вопрос. Это было обвинение.
Сердце Гарри сжалось. Дневник. Дадли. Он отодвинул это на задний план во время атаки, но теперь все вернулось.
— Что с ним случилось? — спросил он, его голос был тихим. — Почему он начал пить? Что здесь вообще произошло?
Петунья медленно покачала головой, словно не веря, что он задает эти вопросы.
— Ты ушел, — сказала она глухо, и каждое слово было тяжелым, как могильный камень. — Ты победил своего монстра и ушел строить свою прекрасную, волшебную жизнь. А мы остались. Здесь. С тем, что ты оставил после себя.
Гарри замер. Он не понимал.
— После той ночи… когда вы уезжали… когда на вас напали… — продолжала она, глядя в пустоту. — Дадли изменился. Он видел их. Дементоров. Ты спас его, но он… увидел. Он понял, что мир не такой, каким мы его себе представляли. Что за тонкими стенами нашего дома есть… монстры.
Она перевела взгляд на Гарри, и в нем была ненависть, копившаяся семнадцать лет.
— Он начал бояться. Сначала темноты. Потом теней. Потом самого себя. Он говорил, что чувствует холод внутри, который ничем не согреть. Врачи назвали это посттравматическим стрессом. Депрессией. Прописали таблетки. А когда таблетки перестали помогать, он нашел… другое лекарство. В бутылке.
Гарри слушал, и земля уходила у него из-под ног. Он спас Дадли от дементоров, но оставил его с раной в душе, которую никто не мог исцелить. Он, переживший столько потерь, ни разу не подумал, каково было его кузену столкнуться с абсолютным отчаянием.
— А Вернон… — Петунья усмехнулась, и это был страшный, безрадостный звук. — Вернон не мог этого вынести. Его идеальный, сильный сын превратился в слабого, напуганного пьяницу. Его мир рухнул. Его сердце не выдержало. Первого инфаркта. Потом второго. Третьего… Он умер, потому что его гордость была единственным, что держало его на этом свете.
Она замолчала. Тишина в комнате стала густой и тяжелой. Гарри смотрел на эту сломленную женщину, на руины ее жизни, и понимал, что Волдеморт был не единственным монстром, который разрушал семьи. Иногда это делали и герои. Своим отсутствием. Своим невниманием.
— Откуда ты все это знаешь? — спросил он, повернувшись к Гудако. Вопрос, который мучил его с самого ее появления. — Откуда ты знаешь мое имя?
Гудако оперлась на стену, ее лицо было бледным от боли.
— Я не знаю. Я просто… знаю, — сказала она устало. — Когда падаешь сквозь миры, сквозь чужие истории, что-то остается. Осколки. Эхо. Я видела твою битву с Волдемортом. Я видела твое детство в этом чулане. Я видела, как Дадли пишет свой дневник. Я видела все. Как зритель в кинотеатре, который смотрит сразу тысячу фильмов одновременно. Большинство из них я не помню. Но твою историю… твою историю я почему-то запомнила.