— Тебе неприятно из-за вчерашнего? — спросила Мария.
— У меня нет времени на вчерашнее.
— Тогда скажи, в чем дело… Не изводи…
— На меня порой находит что-то, и тогда я не знаю, как жить… Такие дела… Жизнь то чересчур щедра, то жадна и ненасытна.
— А какая она сейчас?
— Я сгибаюсь под тяжестью ее даров. — Винца закрыл горячую воду, а холодной прибавил. Ледники таяли прямо в трубах.
Из ванны он вышел с тем же выражением лица, но другой.
— Хочешь, я покажу тебе наш альбом с фотографиями? Какая я была маленькой и когда у меня менялись зубы… Есть там фото, где я голышом… Показать? — Мария настороженно наблюдала за ним. Белый халатик как снег на статуе, забытой в ледяной пустыне.
Белое и черное.
Все существующие на свете цвета — и один-единственный цвет.
Цвета, немыслимые друг без друга, как ладони, как глаза, как два человека.
— Хорошо, что ты есть у меня. — Ничего другого он не придумал сказать. Он гладил ее и слышал ее дыхание. Снег не остужал, но и не таял. Он просто упал на землю легко и тихо.
— Лучше я покажу тебе наш садик, — сказала Мария погодя.
Они засмеялись.
— Зря стараешься. Я нашел бы садик и на тебе, и пригорки, и ложбинки, и истоки реки… Все… Весь мир.
Мария погрозила ему.
Садик оказался не больше двух маленьких вазонов. Городское чудо. Одна яблоня, два кустика клубники, две-три вытаращившиеся из земли редиски. Все равно это чудо: наклониться к земле и найти что-нибудь, чем можно жить.
— Это единственное нормальное место в нашем доме. — Мария села на траву. Для двоих там места не было. — Если мы когда-нибудь построим дом… Чего ты смеешься?
Винца пожал плечами:
— Я подумал — откуда эта уверенность, что наш дом будет непохож на дом, в котором мы родились?
— Наверное, она в нас самих… Одинаковы только нежилые дома.
Большой город в ложбине боялся показаться солнцу. Закутанный сероватой мглой, он походил на усталое лицо.
— Я поеду домой.
— Тебе здесь не нравится…
— Нет, не из-за этого.
— Я бы хотела поехать с тобой.
— Поехали.
— Нет, я приеду сама. А то будет хуже… Палатка и спальный мешок, как я и говорила.
— Лучше возьми вот это белое платье.
— Белое? В горы?
— Ты не поедешь в горы.
Старший Адамек морщил лоб, придирчиво осматривая бежевый капот, и ногтем большого пальца соскребывал налипших мошек.
— Что-то быстро ты воротился. Принимали тебя как полагается?
— Они приняли меня самым лучшим образом, на какой были способны.
В моторе сухо пощелкивало, пахло перегретым маслом. Из хлева в саду высовывал бородатую морду козел. Все как было.
Все как должно быть?
Иногда Винца задумывался — узнал бы он это место с завязанными глазами по звукам и запахам? Или его тяга возвращаться сюда просто стремление идти вообще куда-нибудь!
— Ничего себе путешествие, а?
— Пять часов. Аж спину ломит.
— Охота была так изматывать себя. У нас, что ли, красивых девчат не хватает?
— Хм… Я изматывал себя вовсе не ради красивой девчонки.
— Это что ж, некрасивая она, да?
— Нет, красивая. По-моему, красивая.
Адамек вздохнул с присвистом:
— Вот еще не хватало… Убогая, что ли, какая?
— Ты меня удивляешь.
— Ладно, ладно… В обед придет Людва Дворжачек. Мы уже кой о чем договорились. — Адамек сплюнул, сдвинул шапку на затылок.
Винца потер глаза.
— Лучше бы ты в это не вмешивался.
Адамек почесал заросшую грудь:
— Как не так! Это и мое дело, заруби себе!
— Не хочу я тут всем быть на посмешище.
— Я говорил тебе, что надо делать. А я помогу.
Адамкова поставила на стол курицу, тушенную в сметане, и тут же прикатился Людва Дворжачек, мокрый от пота и, как всегда, голодный. Под мышкой сверток в газете. Мать достала еще тарелку. Курицу в сметане можно есть и без вилки с ножом, но зрелище это не всегда приятно для других. Людва Дворжачек не видел себя со стороны и потому ел с огромным аппетитом.
— Вчера на генеральной у меня штаны лопнули. — Людва ткнул обсосанной косточкой в сверток, а затем и развернул его мизинцем. Красные облегающие штаны не просто лопнули сзади, они раздвоились сверху донизу. — Что делать?