Кругом было множество точно таких же камней, но ни один из этих не мог пахнуть так, как те, что были со дна Дыи.
Однажды летом в ней утонул единственный сын добродушного вдовца Кадержабека, а за много лет до этого случая здесь же, на реке, испугавшиеся лошади разбили паром, и утонули многие ребята из класса, выехавшего на экскурсию в конце учебного года.
А река по-прежнему течет себе дальше меж поросших вербами берегов, мимо скромного памятника погибшим школьникам. И, кто не трус, прыгают в нее, сигают на голову своего отражения, чтобы вынырнуть и промытыми глазами снова увидеть мир, в который они вернулись.
Вороной остановился перед Винцей, шумно дыша и пофыркивая, в глазах — дважды выплывающая луна.
Седло висело в конюшне.
«Если он не вернется в конюшню, я пойду и возьму седло».
Лошади сами знают, когда пора возвращаться к полному желобу, на чистую солому.
Вороной стоял.
Винца принес седло, уздечку. Он шел прямо на вороного, глядя ему в глаза. Вороной переступил, звякнув подковой, нагнул голову. Винца накинул узду, продвинул ее за уши, удила сами собой оказались между зубами. На спину — седло, одним движением затянул подпругу, чуть отпустил стремена. Безропотно сносить все эти манипуляции будет только лошадь, задумавшая подвох.
«Лучше пускай поплачусь именно я. Хотели ж его отправить на бойню…»
Ухватясь за гриву, Винца вспрыгнул в седло.
Надо было подвести его к куче навоза! А теперь к навозу можно было только подъехать, но необходимости в этом не было: тронутый коленом, вороной послушно направился к воротам.
С лаем вскочила собака. Винца покрылся холодным потом. Вороной копнул копытом, собака отбежала на почтительное расстояние, но продолжала хрипло облаивать вороного, пока из сторожки не вышел, ковыляя, старый Шпиготек. Он, видно, только проснулся: волосы на его голове торчали во все стороны, глаза как у лягушки.
— Ты в своем уме?!
— Конь должен работать. Жаль было бы потерять такого.
— Жалко хорошего человека.
— А вы как-то метили в меня оглоблей.
— Сопляк!
— И вам очень хотелось попасть.
— Это уж беспременно.
— Открыли бы ворота.
— Куда едешь?
— Так… прокатиться.
— Смотри вернись… Вот психи! Погоди, стукнет и тебе семьдесят.
— Лежа на диване, до семидесяти здоровым тоже не доживешь.
— Погоди, завтра все отцу доложу, он тебя разукрасит в синий цвет.
Скрипнули ворота. Очнувшись от богатырского сна, кукарекнул петух. Шпиготек смачно сплюнул.
Винца направил уздой вороного на траву под акациями, чтоб не слышать скрипучего лязга подков по брусчатке шоссе.
Винца сказал себе, что даст коню самому выбирать, в какой стороне этой ночи цель ближе всего.
Винца разговаривал сам с собой, повторяя слова, поднимал лицо к верхушкам тополей, устремленных к концу своего пути, концу своего пути над головами людей. Люди растут наоборот. Деревья растут из людей, люди — из деревьев. Как ночь — это всего лишь половина земного шара, а о второй половине мы только знаем. Знаем о корнях деревьев, о сетчатке глаза, об извилистых тропинках под волосами. Знаем, знаем, понимаем. Четыре, пять книг — и жизнь наша; этого так же мало, как и всего на этом свете.
Три девушки шли к пруду.
Плакали лягушки, летучие мыши молчали.
Вороной почуял воду.
Винце стало не по себе от чужой страсти, которую он привез сюда, с месяцем за спиной, тень без лица. Вороной перестал слушаться и пошел по шуршащему песку.
Девушки молчали и втягивали головы в плечи.
Вороной пил воду.
— Хотите покататься?
В ответ он услышал кваканье лягушек, всплеск рыбы, крик разбуженной выпи.
— Ни за что…
Винца ударил вороного каблуками, словно можно было убежать от самого себя. Высоким фонтаном взметнулась вода, конь помчался длинными скачками, ветер сильно, до слез ударил в глаза. Тихое бегство мимо дозревающих подсолнухов, мимо заборов, дальше от владений бдительных собак.
Неотвратимое, как падение с колокольни или что-то похожее, что также нельзя остановить. Стыд, покорность, страх, крик ужаса. Дорога, озаренная пылающим ликом.
Конь несся галопом, длинными скачками кромсая бессилие мыслей, бессилие слов, сказанных некстати, бессилие превратно понятых поступков.