Когда небо затухает и все внимание забирает очередной концерт, начавшийся на главной сцене, мы еще сидим несколько минут и молчим.
Как Артему удается создавать такие удивительные вещи?! Как он это придумывает?! Какую жизнь надо было прожить, чтобы так умело оживлять сказки?!
И тут у меня возникает вполне логичный, но чертовски личный вопрос.
— Можно спросить? — уточняю, все еще до конца не отойдя от эмоций.
— Конечно, солнышко, — с теплотой в голосе отвечает Артем.
— Прости, что спрашиваю... Я просто задумалась… Если дядя Коля тебя усыновил, то… где твои настоящие родители?
Артем тяжело вздыхает, и наши взгляды встречаются. Вначале мне кажется, что он немного мнется, но все же сейчас самый идеальный момент для подобных откровений.
— Расскажу так. Я делал тебе беседку, потому как, работая с деревом, я ощущаю крепкое папино плечо. Мне это помогает настроиться на рабочий лад, очистить разум и навести в голове порядок. Мой папа был плотником, делал мебель. Так я ощущаю, что он здесь, рядом со мной. Когда мне больно, страшно или тревожно, я пою. Именно поэтому на колесе обозрения я успокаивал тебя песней. Так я чувствую, как мама утешает меня в своих объятиях, и тревога отступает. Моя мама была преподавателем музыки. И так я чувствую, что она рядом, что она здесь. — Я замечаю, как с каждым словом ему все труднее дается рассказ, а под конец и вовсе вижу, как его глаза блестят от подступающих слез. — Эти увлечения в моей жизни — как проявление моих родителей, как память. Это все, что у меня от них осталось.
Артем тяжело вздыхает, поджимая губы, и смотрит вверх, на звезды, и не потому, что они восхитительно прекрасны, а для того, чтобы не заплакать. Я это вижу и чувствую.
Я осторожно беру его за руку и придвигаюсь к нему ближе.
— «Давай бояться вместе», — робко начинаю петь первую строчку куплета его песни.
— «И ни шагу назад», — плавно подхватывает за мной Артем
Затем мы вместе начинаем напевать эту песню в плавном и обволакивающем темпе, нежно глядя друг другу в глаза:
«Просто будь храбрее, пусть кошмары кричат.
Слушай свое сердце, в небеса посмотри.
Страхи отпуская, свет душою прими.
Пусть страх станет другом и не будет врагом.
Не заметишь даже как согреет теплом.
Обретя в себе силы, сможешь горы свернуть
И начертишь дальше самый лучший свой путь».
Артем придвигается ко мне и нежно гладит меня по щеке. Напряжение начинает нарастать, а пульс — учащаться.
— Почему ты меня не отталкиваешь, когда я тебя касаюсь, если сторонишься меня? И я не эту ночь имею в виду, — шепотом спрашивает Артем, находясь на достаточно близком расстоянии, чтобы я почувствовала его сбившееся дыхание.
— Полагаю, потому, что, несмотря ни на что, не хочу это делать, — произношу эти слова с нескрываемой дрожью в голосе и замечаю, как его взгляд косится на мои губы. Да и я смотрю на его.
Воздух сгущается. Его крайне мало, чтобы вздохнуть полной грудью, но достаточно, чтобы притупить разум и растерять последние крупицы здравого смысла. Сантиметры между нами, медленно стираются необъяснимым притяжением. Я совсем не понимаю, что сейчас происходит, и уж тем более не осознаю, что может произойти. Только чувствую тепло Артема и наше общее желание, которое с неведомой силой раскаляет воздух и заставляет поддаться искушению. И это напряжение не длится долго, ведь стоит теплым губам Артема скользнуть по моим, как до нас доносится голос непрошеного гостя, который все портит и обращает в пыль волшебство момента.
— А вот и ты, Корнилов Артем Николаевич! Найти тебя то еще испытание! Слышал, у тебя есть послание для Демона, так вот, я за ним.
Оборачиваюсь к нарушителю покоя. Свет на башне резко зажигается, и первое, что мне попадается на глаза —запястье незнакомца.
«Скотч».
Хочется спросить вслух: «Как напиток или липкая лента?», но испуг приглушает даже мои самые громкие мысли.
— Вот ты, братишка, не вовремя, конечно! — недовольно морщится Артем, бросая взгляд на парня. — Сейчас отдам.
Затем Тема лезет во внутренний карман Роминой куртки, которая все еще на мне, и достает оттуда какой-то конверт.