Мы долго обсуждали с женой, как вернуть тетрадь. Я позвонил в отдел кадров стройуправления, хотел выяснить, на каком участке работает Подберезов. Потом сходил на участок и через начальника передал ему тетрадь.
Теперь, когда я иду на службу и вижу молодых рабочих строителей, то думаю: «Может быть, вот этот из них, невысокий, с насмешливыми карими глазами, и есть Евгений Подберезов?»
РОМКА ВЫБИРАЕТ ПУТЬ
Пять лет глубоких размышлений в исправительно-трудовой колонии, и Ромка Воейков пришел к выводу, что Уголовный кодекс является тем высоким забором, за которым должно безмятежно процветать личное благосостояние трудящегося. Поскольку Ромка не претендовал на лавры Валерия Брумеля, то решил, что «выше самого себя не прыгнешь».
Эта интересная мысль посетила Воейкова, когда он с ликованием в душе любовался через окно вагона на убегающую хвойную стену леса. Лохматые лапы деревьев, казалось, грозили ему, приговаривая:
— Смотри, далдон?
Далдон, воспитанный мамой-домохозяйкой, поспешившей после смерти папы-профессора соединиться браком со следующим ученым мужем, до страсти любил наличность и холодно относился к труду. Кривая борьбы за наличность без надлежащего приложения сил в сфере общественного производства привела его в семнадцать лет к исправительно-трудовой колонии.
Теперь он возвращался домой, чтобы начать новую жизнь. Какую? Ромка еще не знал. Он надеялся, что первыми шагами будет управлять мамаша.
Увидев Ромку в дверях квартиры, мамаша незамедлительно попыталась захлопнуть дверь перед носом сына. Но тот успел просунуть в щель ногу, обутую в грубый кирзовый сапог.
Ромка по достоинству оценил такой жест родительской привязанности.
Привыкший быстро ориентироваться в обстановке, Ромка круто изменил свои планы в отношении родительницы.
— Денег, — сказал он без лишних рассуждений.
— Каких денег? — поинтересовалась достойная женщина.
— Советских.
— Хорошо. При условии, что твоей ноги не будет в квартире, — согласилась любящая мамаша. — Иначе ты снова окажешься далеко от Москвы. Уж я постараюсь, поверь мне.
— Верю. Не жадничай только для родного дитя. Мне только на первое время.
Когда деньги были принесены, Ромка, не считая, сунул объемистую пачку кредиток во внутренний карман поношенного ватника и поспешил на свежий воздух.
У Ромки есть родственники. Еще в детстве он удивлялся обширности их приусадебного участка и хитроумности системы его ограждения. Ехать к ним Ромке не захотелось. Он остался в городе. Вспомнил адресок, данный ему в колонии, где предусматривалась крыша, маленькое окошечко и железная кровать, заправленная грубым одеялом мышиного цвета.
На улице стояла «чудесная пора, очей очарованье», то есть часами лили холодные осенние дожди. И адресок, несмотря на одеяло мышиного цвета и маленькое окошечко, имел большую ценность.
…На третий день после теплого свидания с родительницей Ромка сидел в заведении «Газированные воды, пиво». Посетители у столиков пили водку, разбавляя ее пивом.
— Не хочу, — говорил Ромка, поглаживая мозолистой ладонью торчащий ежик коротких волос на голове. — Не желаю туда больше. Дорожку мне найти свою надо.
— А меж тем тебе стезя перстом божьим указуется, — говорил коснеющим языком сосед с рыжей неряшливой бородкой. — Что тебе надо? Вдовица богобоязненная. С домишком личным и садиком. Утром встанешь, молочко парное, петушки поют. Старушки в чистых платочках, с даяниями в руке. Секты, они нонче доходный промысел божий.
Вдруг богоугодный человек заревел, размазывая слезы по грязному лицу.
— Пожил я в христовых посланниках. От святости духа к полному изобилию перешел. Настигли меня «товарищи» из уголовии. Выжили, окаянные нехристи.
— Ша, лютеры, гугеноты, аллилуйщики, — рявкнул подвыпивший Ромка, проявляя разительные познания в тонкостях верований. — Всех вас к ногтю надо.
— Это нас, страдальцев за веру? — вскинулся на него рыжебородый. — Да я за бога — грудью.
— Плевал я в твою цыплячью грудь.
Богоугодник тотчас сообразил, что грудь у него действительно тщедушная, кулаки же у Ромки пудовые. Костями за Христа он решил не рисковать, а выпил маленькую толику за Ромкин счет.
Утром Ромка проснулся с больной головой на жесткой постели. Хмурые тяжелые тучи, посланцы неба, заглянули в окошечко и еще более потемнели: борец за святую веру, оказавшийся тоже в комнате, растянулся прямо на полу, уткнувшись бородой в излишки пищи.