Ромка брезгливо поморщился, вытащил из-под одеяла голую ногу и ткнул ею рыжебородого.
— Эй! Вставай!..
Он долго не хотел подниматься, мыча что-то нечленораздельное, но, энергично расталкиваемый ногой, все-таки встал. Ромка заставил рыжебородого выкатиться «ко всем чертям».
— Пойду, — сказал рыжебородый, видимо, давно привыкший к такому обращению. — Искать пойду вдовицу свою. Не нашему огороду ты плетень, сразу видать. Грызет тебя бес сомнениев, грызет.
Оставшись один, Ромка задремал. Приснился ему дорожный мастер из вольных Михайло Пимокат, который руководил ими на работах. Уже седой, глаза без хитринок, добрые.
— Что, Ромка, — говорит он, серьезно глядя на него, — не к тому берегу плывешь? И руки у тебя золотые, а башка… Башка что пустой котелок: постучишь — долго гудит.
— Люблю агитаторов, — усмехнулся Ромка. — Ну до чего люблю, даже вдарить хочется. Сам-то за длинным рублем к чертям на кулички подался.
— А мне деньги надо, — вздыхает Пимокат. — У меня их пятеро ртов, не считая бабы.
— Один мой знакомый под старость десяток развел, — ржет Ромка.
— Так с родными у меня и есть десяток.
— Приблудные они, конечно, тоже считаются.
— Дурак ты и молокосос между тем, — без раздражения говорит Пимокат. — Друга моего поездом раздавило. И мать померла ихняя. Вот так и тянем с женой. Тайгу между тем люблю. Просторная тайга.
— И гнусу много, — помолчав, добавляет Ромка.
— Так и там в России между тем такие, как ты, хуже гнусу крутятся.
Ромка вздрогнул, будто кто его неожиданно ударил, и открыл глаза. Ему не очень нравилось, когда бьют, даже если во сне.
Он встал, умылся и снова поплелся к невинному заведению «Газированные воды, пиво». Там его встретили те же опухшие, небритые лица, пьяные разглагольствования. Ромка повернулся спиной ко всей этой компании и вышел на улицу.
Дворники сметали желтые осенние листья в кучи. Ромка сидел на скамейке в аллее парка и вдыхал холодный бодрящий воздух.
К скамейке подошли и сели две полные тетушки в голубых мохнатых шапках. С ними были детишки, видимо, их внуки.
— Вот так и идут наши годы, моя милочка, — заговорила одна. Внуки в это время с похвальной серьезностью принялись переносить кучками листья с одного места на другое. — И не тянулись мы к легкой жизни. Нет, хотя пережили и войну и многие другие тяжелые годы.
— Нет, дорогая Анна Семеновна, — вторила другая, теребя ручку хозяйственной сумки. — Такого не было. Правда, не было.
— Мы так жили, и внуки наши пусть так живут, — говорила первая. — Наши хорошие, милые внуки.
Один из тех, кто был хорошим, милым внуком, с серьезным видом набивал бабушкину сумку ветками, листвой и даже, комками земли. Он, наверное, был согласен с бабушкой и считал, что лучшим ответом на ее пожелание будет полная сумка добра.
Ромка встал. Ему было ясно, что при таком разговоре он был лишний. Этот неутешный вывод заставил его ускорить шаги.
Он бродил по городу, заложив руки в карманы с видом человека, промотавшего стотысячный выигрыш. А люди торопливо шли мимо. Их сосредоточенные лица говорили, что у них цель, и важная цель, и они хотят достигнуть этой цели скорее.
Вспомнилось ему, как однажды там, в колонии, они втроем тащили на плечах тяжелую стальную балку, скользя ногами по мокрой от дождя глине. У него разъехались ноги, и он упал, и балка, не пожелавшая упасть в глину, рухнула ему на икру.
Ребята подхватили его на руки и несли до самой больницы. Врач, суровый, в белом халате, грубовато хлопнул его по плечу:
— Ничего, нога будет жить. Еще в футбол будешь играть, растяпа этакий.
Врач только хрипло рассмеялся.
К Роману приходили товарищи, староста барака, и все несли вкусную еду, папиросы и даже шоколадные конфеты. Как-то раз конфеты он с профессиональной ловкостью сунул в карман медсестре.
Добился свидания с ним и Пимокат.
— Ну что, — говорил он, подавая Ромке сверток, — докрутился между тем?
— На почве жажды перевыполнить план, — усмехнулся Ромка. — Так-то, дядя Михайло.
— Дело доброе, если без смешков, — ровно и серьезно ответил Пимокат. — Только везде головой надо наперед подумать. Выправляйся, брат, по всем линиям.
…Ромка долго стоял посреди тротуара, ждал, что к нему подойдет кто-нибудь, хлопнет товарищески по плечу и поведет с собой в ту жизнь, где люди спешат, объединенные важной целью.
«Пойду, — решил он, тряхнув головой. — Пойду сам к людям».
И зашагал в сторону, где дымили заводские трубы.