Беневоленский говорит Верочке путаные комплименты, забывая бросать картофель в звонкое ведро. Верочка счастливо хохочет и ежеминутно возвращает его за оставленными берлихингенами и лорхами. Никольский от ревнивой огорчительности кладет себе в ведро большой ком земли. Беневоленский выражается в том смысле, что только яркий образец тупицы не может отличить картофель от земли. Это всех нас веселит.
После обеда приходит Лука Семенович. Окинув взглядом большой участок земли, очищенный от картофеля, он качает головой и добродушно говорит:
— Интеллигенция!
Положительная ли это оценка работы или недопонимание значения интеллигенции в оказании помощи селу остается неизвестным. Без объяснений Лука Семенович удаляется на другое поле. По этому вопросу среди нас сразу же вспыхивает дискуссия. Одни стоят за положительную оценку, другие за недопонимание. Беневоленский говорит, что подобный вопрос треба тщательно изучить. И он берется за это.
Верочка предложила доказать недопонимание прямо на отведенной ему полосе.
Беневоленский тускнеет, но соглашается, что это мысль.
К вечеру мы добираемся до акварельно-нежных берез. После нас остается поле с контейнерами, заполненными картофелем, очень похожими издали на пчелиные улья. Это наш актив. В него входят также волчий аппетит, усталость и, как исключение, поясничные боли, которым по-настоящему место в пассиве.
Нас разместили в колхозном клубе. Пол устлан сеном, и временное жилье готово. Сено не кажется нам мягче пуха, но товарищ Авраменко громко восклицает:
— Какое сено! Великолепный запах. Сено идет на силос. Картофель тоже дает силос скоту. Кроме того, обеспечивает городское население необходимым продуктом на зимне-весенний период.
И строго смотрит на Молодуху.
Тихонько постанывающий Молодуха после этого стыдливо умолкает.
Остряк Никольский рассказывает, что знавал одного товарища, который высоко ценил силос и сенные запахи, в силу чего трижды убегал с поста председателя колхоза и в конце концов устроился заведующим сапожной мастерской.
Авраменко вслух продолжает заботиться о необходимом продукте для городского населения и хвалить сенные запахи.
Вдруг осторожно открылась дверь клуба, и делегация из трех девочек робко затопталась на пороге.
На вопрос, чем обязаны такому приятному визиту, довольно измазанные личики хором заявили, что им нужно тетку Веру.
— Какую это тетку? — любопытствует Никольский.
— Веру, — тянет старшая девочка, а две поменьше торопливо прячутся за ее спину. — Ее тетка Марья в гости зовет.
— Это меня! — Верочка легко соскользнула с края сцены, где устроилась отдохнуть. — Я ведь родом из этой деревни. Тут у меня полно родни.
Беневоленский протяжно свистит. Никольский говорит про бабушку и Юрьев день и разводит руками.
Верочка уходит, наступает молчание. Прерывает его Авраменко:
— Теперь понятно, откуда у Чернявской лошадиное здоровье.
Никольский замечает, что глупость и грубость очень украшают ученого, дважды блестяще срезавшегося на защите кандидатской диссертации.
Беневоленский грустно добавляет:
— И заметьте, ученого, всю свою сознательную жизнь подающего надежды.
После этого интересного разговора Авраменко надолго задумывается. Мысленно подбирает слова для жалобы в партком на двух молодчиков, в которой должен найти отражение оскорбительный выпад, сделанный ими. Это утешает товарища Авраменко.
Через три дня мы узнали про Верочку много нового. Лука Семенович рассказал, что он троюродный дядька Верочке и когда-то не раз пытался стегануть бедовую девчонку крапивой за лазанье в чужие огороды «по огурцы».
Мы соглашаемся, что факт весьма любопытный. Никольский, основываясь на теплой дружественности проходившей беседы, осторожно интересуется: не выполнена ли нами норма при уборке берлихингенов-красноглазок и желтых лорхов?
— Вы крепко жали, — говорит на это Лука Семенович, хитро сощурив глаза. — Да вот беда. Председатель наш шибко злопамятливый. Он говорит, Верка, бывало, сочиняла про него частушки. Теперь пущай все эти молодцы отрабатывают за нее всласть.
— Яснее трудно выразить свою мысль, — печально заключает Беневоленский, покорно беря ведро с земли.
Товарищ Авраменко воспринимает речь бригадира по-своему. Вечером, надышавшись хорошенько озону, он бежит в город к привычным оковам, звенья которых составляют телефонные разговоры, заседания и совещания.