На пятый день, когда мы, уставшие, мылись возле клуба, подошел газик, из которого вышел, разминаясь, секретарь нашей партийной организации Демешко.
— Здорово! — приветствует он нас, пожимая каждому руку.
— Здоровенько, — соглашается Никольский, подмигивая Беневоленскому. — Руководство в действии?
— Здравствуйте! — улыбаемся мы.
Демешко подождал, когда мы насытимся, дал отлежаться и сообщил цель приезда.
Ему необходимо узнать мнение коллектива о поведении товарища Авраменко, которое будет разбираться на партийном собрании.
Из краткой речи Демешко мы узнаем, что: желтые лорхи и берлихингены-красноглазки выворачиваются из земли машиной специально для переутомления товарища Авраменко, во-первых. Для развития у него инфаркта миокарда и расстройства желудочно-кишечного тракта, во-вторых. И что: при его недюжинном здоровье и здравом смысле товарищ Авраменко такого положения терпеть не может.
Наконец, товарища Авраменко до глубины души возмущает грубое, нетактичное поведение граждан Никольского, Беневоленского и Чернявской.
— То есть какое поведение? — вспыхнула Верочка и топнула ногой.
— Где Авраменко? — вскочил Никольский с сена так быстро, будто у него за спиной прошуршала мышь. — Я с ним кулаками разговаривать хочу.
Беневоленский поднял голову с ложа и сказал, что поддерживает, в общем, примитивную идею Никольского, а от себя — с удовольствием бы лягнул Авраменко ногой.
Тогда взял слово Евсей Васильевич Молодуха.
— Позвольте, — говорит он, осторожно потирая подбородок ладонью. — Позвольте мне выразить удивление молодежи за ее отношение к Аркадию Петровичу Авраменко. Я с ним работаю около десяти лет. За это время Авраменко проявил себя как дисциплинированный товарищ. Он всегда приходит на работу в восемь часов тридцать минут. Он читает все центральные и областные газеты. Тоже немаловажный факт. Его труднее заставить подготовить доклад для выступления на технической конференции — это верно. Зато он с удовольствием правит доклады товарищей, как человек, отлично владеющий русской грамматикой…
Увлекшись разговорами, мы не заметили, как в клуб вошел Лука Семенович, принесший парторгу справку о выполненной нами работе.
Бурные восторги после выступления Молодухи достигли большой силы и разнообразия. Беневоленский выкрикивал лозунги, смысл которых сводился к «долой либерализм», «долой Молодуху». Никольский, не найдя достаточно эффектных слов для выражения, корчил такие страшные гримасы, что Молодуха временами закрывал глаза.
Евсей Васильевич спешно краснел, потом бледнел, а затем, как нам показалось, попытался зарыться в сено.
Демешко восстановил тишину, стуча кулаком по дну пустого ведра. Неожиданно попросил слово Лука Семенович.
— Вы народ тонкий, ученый. Бог вас разберет, — сказал он. — Послушайте меня, старика. Этот Авраменкин, или как его там, со взгляду похож на малину. Раскуси его — калина. Не бывать калине малиной, плешивому кудрявым. Правильно я говорю, Вера Васильевна?
Верочка, а вместе с ней и мы согласились, что плешивому кудрявым не бывать.
ТОСИНА ЛЮБОВЬ
Слесарь Кузьма идет с соседом по квартире Анатолием. Слесарят они в одном цехе. Анатолий только что окончил смену и спешит домой. Кузьма давно уж должен быть дома, но задержался с друзьями, выпил малость, потому сегодня разговорчив.
— Мне еще дед говаривал: бей бабу что молотом, сделаешь золотом, — поучает он Анатолия, поспешая за ним. — Ты жизни не понимаешь. Ты меня спроси. Я свою Тоську в прошлом месяце только два раза бил, так чувствую вроде бы чего-то не доделал. И она недовольство проявляет. «Квелый, — говорит, — ты какой-то стал».
— Да ну? — улыбается Анатолий, разглядывая в неярком свете уличных фонарей довольно щуплую фигуру соседа, замасленный ватник на котором висит, как на вешалке.
— Вот тебе и «да ну». Слушаю тебя: Люся, Люся. А она тебе фырь да фырь. Взял бы поднапился да по шеям, по шеям.
— По шеям, значит? — смеется Анатолий. И вдруг, вспомнив что-то, хлопает ладонью по ноге. — Чуть не забыл. Спасибо тебе за совет, Кузьма, а я в магазин забегу. Куплю-ка Люсе перчатки. Перчатки ей надо.
— Перчатки? — останавливается Кузьма, удивляясь. — Бабе перчатки? Тьфу! — плюется он и, не оглядываясь, идет дальше.
— Я бы показал ей перчатки, — бубнит он. — Навел бы кружева на фасад.
Но чем ближе подходит к дому, тем глуше бормочет про кружева и про фасад. В подъезде останавливается, неуверенно топчется на месте, затем решительно стучит в дверь своей квартиры. Дверь распахивается широко, на пороге стоит его молодайка, женщина высокая, дородная, которую, по словам Кузьмы, бил он два раза в месяц. Кулаки ее уперлись в широкие бока.