— Где пропадал, махамет? — хмуря брови, басовито спрашивает она Кузьму.
— Тебе какое дело? — отвечает «махамет». — Ты кто такая, чтобы меня допрашивать?
— Иди, ирод, где жрал водку, — обрывает его Тося и хлопает дверью.
— Тося, — тихонько зовет «махамет». — Людей бы постеснялась.
Дверь холодно и безразлично блестит желтой краской. Кузьма лезет рукой в карман ватных брюк, выцарапывая непослушными пальцами пару смятых рублевок и мелочь.
— Тоська! — делает он последнюю попытку попасть в квартиру. За дверью ни звука.
Гулко топая сапогами, Кузьма выходит на улицу.
— Тоська, открывай, душа из тебя вон!
Сильный стук в дверь разбудил соседей всех четырех квартир лестничной площадки.
Анатолий выскочил на площадку в пижамных брюках и майке. Из-за его плеча выглядывает сонное личико Люси с платком на голове, скрывающим шишки накруток.
— Открывай! — орет Кузьма, пиная ногой дверь. Он уже сильно пьян, глаза его красные и злые.
Наконец, щелкает замок, и Кузьма врывается в квартиру. Тотчас раздаются удары, крики. Кузьма вылетает из двери и распластывается перед ногами Анатолия, подобно выброшенной старой шубе. Поднявшись, он проводит ладонью по лицу, узнает соседа.
— Видал, — говорит он, кривясь от боли, — как я ее…
— Стыдно вам… — возмущается Люся. — Стыдно.
Кузьма, не удостоив Люсю ответом, устремляется в свою квартиру. Вскоре оттуда слышится женский визг. На площадке появляется простоволосая, растрепанная Тося, а за ней с топором в руке муж и друг жизни. Анатолий успевает обхватить Кузьму за пояс, а Люся бежит в комнату и звонит по телефону в милицию.
Когда милиционеры вели Кузьму к машине, он оглядывался на провожавшую жену и повторял:
— Тося, как же это ты так, а? Мужа своего, да? Мужа, Тоська?
— Стыдно, стыдно, — твердила Люся, с бледным лицом глядя на уходящего под охраной Кузьму.
Анатолий растерянно подтягивал спадающие широкие пижамные брюки.
— Ироды, — закричала на молодых возвратившаяся Тося. — Смотрите, люди добрые! Губители! Мужа засадили…
Она долго еще ругалась и голосила, с лаской ощупывая синяки на скуле, под глазами и шишку на лбу. Ее с трудом успокоили соседки.
Суд щедро выделяет Кузьме пятнадцать суток для обдумывания своего поведения. Вместе с другими такими же, работая лопатой, сгребая в кучу снег, он размышляет о своей жизни. Вспоминается ему деревня, где он жил, рубленая изба с печью в углу.
Батяня на праздник приносил кулек пряников-жамков да селедку, завернутую в газетный лист. Маленький Кузьма долго считал, что газета на то и есть, чтобы завертывать в нее селедку.
Напившись, батяня усиленно дробил по полу каблуками разбитых сапог и стонал:
— Ух! Ух!
— И-и-их! Их! — повизгивала маманя, тряся в пляске объемистой грудью.
— Тра-та-та! Тра-та-та! — стучали каблуки.
Кузька, наблюдавший за родителями с печи, думал, что они обязательно хотят проломить жалобно скрипящие половицы и причем каждый торопится сделать это первым.
Потом батяня начинал бить маманю. Так просто, за здорово живешь. Садил свинцовым кулаком по лицу, животу — куда попало.
Тогда Кузька орал благим матом. Жалко было маманю.
Задумавшись, Кузьма перестал лопатить снег, стоял, опершись о черенок лопаты. Ему захотелось пожить как-то по-другому, без пьянки и драк, как живут соседи, Анатолий с женой, например.
— Кузя! — слышит он вдруг. Перед ним стоит Тося и жалостливо смотрит на него. — Что они с тобой сделали! Лица на тебе нет. Я с работы отпросилась, хлебца тебе свеженького принесла, — торопливо говорит она, доставая из котомки хлеб. — Мясца отварила, огурчиков солененьких, вот. Дома пол-литру припасла.
— Да? — неуверенно улыбается Кузьма. Вспоминается ему, какой душ принял в вытрезвителе, какие выдержал промывания желудка, и он не смеет радоваться в полную силу.
— Дома встречу как положено! — говорит Тося. — Выходи скорее только.
— Вот баба! — Кузьма горделиво смотрит на окружающих.
— Гражданочка, нельзя, — говорит лениво милиционер, следивший за работой своих подопечных. — Нельзя разводить разговоры.
— Ты чего? Тебе чего? — грозно забасила Тося, упирая по привычке кулак в бок и наступая на милиционера.