— Нельзя говорю, — повторил милиционер. — Порядочек существует, гражданочка.
— Я тебе покажу порядочек, — заголосила Тося, идя вслед за ним. — Мужика из дому оторвали. Снежок, вишь, убирает. А дома кран течет, в трубе засоренье. Слесаря вызывай, деньги плати.
…Из-за угла дома, где находилось ближайшее отделение милиции, на помощь хранителю порядка бегут уже двое в синих шинелях, придерживая рукой хлопающие кобуры. Втроем они едва оттесняют шумливую женщину. Кузьма уже откровенно хохочет.
Анатолий с Люсей шли поздно вечером из кинотеатра домой. У подъезда навстречу им выскочила Тося. Была она без пальто, оторванный рукав платья оголял плечо, волосы спадали растрепанными прядями на лицо.
— Убивает! — закричала Тося, увидев их. — Насовсем убивает. Люди добрые, помогите! Жизни с лиходеем не вижу.
— Кузьма вернулся из отрезвителя, — успел только сказать Анатолий, как в дверях подъезда появился Кузьма.
— Изуродую! — он устрашающе вращал осоловелыми, невидящими глазами. Схватил Тосю за бока и стал трясти. Хотя Тося была крупнее его почти вдвое, он так ожесточенно тряс ее, что, казалось, душа сама просилась из этого крупного тела.
Анатолий едва оторвал Кузьму от жены. Снова была вызвана милиция…
НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ДЕНЬ
Он, Овсянка, не бог. Это понимать надо. И напрасно Катя, его жена, кричит, что он остолоп. Совсем нет. Он заместитель начальника строительного участка. Тоже понимать надо. А что в эту пятницу пришел раньше обычного, так это не его вина. Просто сегодня выпал день за много лет работы, когда ни одного заседания после семи служебных часов нет. Овсянка сам растерялся.
— Такие-то дела… — тянул он, стоя в кухне.
Проводил ладонью по лысеющей голове и мучительно вспоминал, не забыл ли какого-нибудь важного совещания, где должен присутствовать.
Но разве женщины что-нибудь сознают?
Кто виноват, что в спешке Катя дважды сыпнула соли в суп, а котлеты у нее горят?
Катя попробовала свое варево, и лицо ее налилось той кирпичной краской, при виде которой Овсянка предпочел выскочить из кухни со скоростью, близкой к реактивной. Но все-таки не выше скорости звука.
— Растяпа, — явственно донеслось ему вслед. — Две недели в новом доме живем, а он, видите ли, не помнит, что до сих пор ванны не установил, горе моей жизни.
А как ее установить, скажите, если в доме и газа-то еще нет? При чем тут Овсянка, горе Катиной жизни?
— Собирайся сейчас же в баню. Чтоб я видела.
— То есть как в баню, Катюша? — мягко засопротивлялся Павел Павлович.
— Может, тебя за ручку повести, дитятко? — тихо сказала Катя таким тоном, что руки Овсянки сами заработали, собирая нужные вещи.
Ну и день! В бане, конечно, народу не то, чтобы как сельдей в бочке, но и не так, чтобы куда было яблоку упасть. И душ закрыт на ремонт.
Правда, Катя далеко отсюда, и потому Овсянка властно спрашивает у старика с реденькой бородкой и бесцветными равнодушными глазами, стоявшего в очереди последним:
— Почему люди?
— Мыться, должно, желают, потому и люди, — отвечает неохотно старик.
— Порядка нет, вот почему народ скапливается, — строго поправляет старика Овсянка.
— Нету порядка, — вздохнув, соглашается старик. — Да и откуда ему быть! Уж два этих самых жилых района, как их там зовут, выросло, и две бани выросли, а наша все стоит — старая, поди с царских времен.
Вот и поговори с таким народом. Нет чтобы разобраться, взвесить, определить — сразу выводы.
— Новую-то трест ладит, — продолжает монотонно старик. — Семь лет ладит, все до второго этажа не доведет. На нашем участке-то этими делами Овсянка верховодит. Сам-то, небось, в баню не ходит. Да и что с него взять: Овсянка и есть Овсянка. Пустяковый, слыхал я, человек.
Вот они, нынешние старики, возьми их за рубль с мелочью. Пожалуйста, печать на тебя поставят и распишутся.
— Ты что же это, дед? — Овсянка стрельнул глазами из-под шляпы на очередь. — Основания у тебя какие делать такой вывод?
— А какие еще основания надо? — поддержал деда кто-то из очереди. — В прошлом году рассказывали на собрании бил себя Овсянка кулаком в грудь: детсад построим — закачаетесь! Быткомбинат отгрохаем — упадете! А где они? Да, что и говорить.
Жарко в бане, духотища невозможная. Только Павлу Павловичу вроде бы ничего: наоборот, шляпу поглубже на лоб натягивает и даже ежится немножко, словно знобит его.
— По душам бы ему словцо сказать, — говорит сердито смуглый мужчина с узкими черными глазами. — Посмотреть бы на него попристальней…