— Видел я его, — звонко выкрикивает молодой белобрысый паренек.
На тебе. Мотоцикл, цикал, цикал — бабушки и нет. Овсянка торопливо проталкивается в самую гущу очереди, среди народа как-то незаметней. Сам-то корпусный, полный. Не сразу надежное прикрытие найдешь.
— Видел! — кричит нахальный парнишка. — Тощий, хлюпенький, а портфель что тебе подушка, пухом набитая.
— Уф!
И, вправду, жарко. Павел Павлович снимает шляпу и облегченно несколько раз обмахивается. Да ведь неудивительно: народу полно.
А очередь потихоньку движется. Приближается понемножечку. Овсянка бросается к двери неровными шагами. Торопится. Ну уж и день сегодня, такой несчастливый!
— Куда, молодец? — удивился дед, и в глазах его плещет веселье. — В первый раз, что ли? Зачем в туалетную прешь? Нам вон к той, что по левой руке.
Главное — достоинства не терять. Не обращать внимания на смешки. Да и смеются добродушно. Павел Павлович строго глядит на очередь и поправляет шляпу на голове. Идет к двери, что по левой руке.
А в купальном-то отделении! Скамейки стоят впритирочку — не протиснешься. Краны, что за краны! Прямо надо сказать: краны — гей, славяне! Рыжие лохмотья ржавчины и лоскутки когда-то голубой краски зловеще топорщатся во все стороны.
— Ой! — крупно вздрагивает Овсянка и с легкостью балерины бросает свое стокилограммовое тело в сторону.
Это его горячей водой обдало, как только он рукой до крана дотронулся. А в спину ударил веер холодных брызг из другого.
Павел Павлович долго не решается подходить к кранам. Боится. Но ведь и мыться надо. Катя ждет, спрашивать будет, почему так долго… Нет, уж лучше пойти.
Однако сколько веревочка ни вейся…
Всему бывает конец. Помылся Павел Павлович, промыл поры. Настроение хорошее, добродушное. Вон какой симпатичный малыш стоит и смотрит на него, Овсянку. Розовый такой… И палец сосет, шельмец.
— Ты чего, малыш, палец сосешь? Нельзя этого делать.
— Дяденька, — малыш вынимает палец изо рта и тычет им в солидный живот Овсянки. — А это у тебя кто?
Как все-таки в бане скользко. Чуть не упал Овсянка, и тазик едва из рук не выпустил.
— Это-то? Это, значит, животик, малыш.
— А почему он у тебя такой пузатый?
— Он-то? — Конечно, прикрывать маленьким тазиком живот — чепуха. Но все-таки, как-то… — Нужно, значит, вот и большой. Иди, мальчик, иди к своему папе.
Ну и день выпал Овсянке. Павел Павлович, конечно, не бог. Он заместитель начальника стройучастка. Это понимать надо.
А через неделю на строительство общественной бани были брошены дополнительные бригады рабочих. Нашлись, понимаете, резервы.
К дому Овсянки был подведен газ. Сразу же в его квартире рабочие установили ванну.
ТЯЖЕЛЫЙ ОТДЕЛ
Кузяшкин не любил работать в отделах, где одни женщины. Из-за них он несколько раз лишался премии и даже как-то получил выговор.
Поэтому, когда главный инженер комбината Шерстинский представил его сотрудникам проектного отдела, куда Кузяшкин заступил начальником, он испуганно спросил:
— Что это? — и попятился к двери.
— Ваш отдел, — разъяснил Шерстинский, удерживая его за рукав. — Народ хороший, дружный. Надеюсь, вы быстро сработаетесь.
Хороший, дружный народ — все женского пола. Десять пар глаз, в большинстве красивых, с любопытством смотрят на Кузяшкина.
— Здравствуйте, — сказал он, изображая на лице улыбку и чувствуя, что на пиджаке у него не хватает одной пуговицы, а другая еле держится.
— Здравствуйте, — отвечают десять ртов в тоне сдержанного достоинства.
— Значит, работать будем… — говорит Кузяшкин, испытывая позорное желание спрятаться за широкую спину главного инженера.
— Значит, — суховато соглашаются несколько голосов.
Остро чувствуя свой невысокий рост и бесцветность шевелюры, Кузяшкин торопится за главным инженером.
— Не хочу, — говорит он Шерстинскому в кабинете.
— Чего?
— Не желаю, — твердит Кузяшкин.
— Чего ты? — невинно спрашивает, его Шерстинский.
— Не могу, — упорствует Кузяшкин.
— А-а, — начинает понимать, наконец, Шерстинский. — Отдел, конечно, с заковыринкой. Между прочим, образцовый на комбинате по выполнению плана. Я, понимаешь, сам туда заходить не очень люблю, — неожиданно шепотом заканчивает он.
— Не желаю, — тоскливо стонет Кузяшкин.
— Женщин бояться, это… это противоестественно, — говорит ему Шерстинский, но видя, что Кузяшкин расстраивается еще больше, начинает сердиться: — Приступайте к своим обязанностям — и баста. Приказ о вашем назначении уже вывешен. Ничего, по зубам будет. Парень молодой, холостой. Действуйте на всю катушку.