— По зубам, по зубам… — бормочет Кузяшкин, без спешки возвращаясь в отдел.
Через две недели Кузяшкин влетает в кабинет к главному инженеру.
— По собственному желанию, — радостно выпаливает он и кладет заявление на стол.
— Причина? — Шерстинский даже не моргнул глазом. Такие картинки, видимо, для него не впервые.
— Бойкот объявили, — торопливо говорит Кузяшкин. — Я несколько раз курил в отделе.
— Правильно делают, — сказал Шерстинский, отодвигая от себя заявление. — Стыдитесь, Кузяшкин, и помните: курить в помещении, где сидят женщины, нельзя. В первый и последний раз предупреждаю вас. Давайте теперь о деле. Как у вас идет работа по механическому загрузчику…
— Хорошо, — грустно перебивает Кузяшкин. — Эта Солянская, у которой задумчивые такие глаза… Карие еще… В механизации — дока. Она и предложила объявить мне бойкот.
Через неделю Кузяшкин снова влетает в кабинет главного инженера.
— По собственному желанию, — чуть не задохся он. — Объявили бойкот, потому что не добиваюсь квартиры для Чуриновой. Знаете, такая черненькая, хорошенькая. Ребенок у нее, муж недавно помер.
Шерстинский отклонил заявление на том основании, что правильно делают, и посоветовал нажимать на местком.
На заседании местного комитета Кузяшкин так жарко отстаивал просьбу Чуриновой и так махал руками, что не заметил, как опрокинул стакан с водой. Местком вынес решение: выделить квартиру Чуриновой.
— Ну, как дела? — спрашивали приятели, встречаясь с Кузяшкиным. — Осунулся ты, побледнел.
— Как сажа бела, — махал рукой Кузяшкин. — Премию сняли за то, что своевременно не успел оформить выполненные работы. Бойкот мне объявили. Пока, значит, не перестроюсь в своей работе. И еще бойкот, что хожу не бритый. Все это Солянская. Знаете, волосы у нее чудесные: пышные, золотистые. — Кузяшкин тяжело вздохнул.
— Да, да, — сочувствовали приятели. — Каторга. Ты бы уходил с такой работы.
— И то гляжу: каторга, — соглашался Кузяшкин.
А Шерстинский потирал от удовольствия руки: сработались, значит. Полгода уже как не бегает к нему Кузяшкин. В прошлом году в шесть месяцев три начальника отдела сменились. Двое — парни-красавцы, богатыри — добились ухода по собственному желанию.
Третий — человек, обремененный женой и двумя детьми, — со слезами на глазах умолил перевести его в шахту.
Проектный отдел по-прежнему — образцовый. Работает ровно, без штурмовщины. Навел порядочек этот Кузяшкин.
Шерстинский потирал от удовольствия руки, когда открылась дверь кабинета и вошел Кузяшкин.
— Прошу по собственному желанию, — сказал он конфузливо, кладя на стол бумажку.
Шерстинский крякнул, потом принял равнодушный вид.
— Опять бойкот? — спросил главный инженер безразличным тоном. — Правильно делают. Заслужил. Ты что думаешь, если ваш отдел занял первое место в соревновании по комбинату, тебя и критиковать не за что? Ты почему, Кузяшкин, не хочешь исправлять недостатки, когда советует тебе коллектив?
— Да не то, — ответил Кузяшкин, как-то лирично поглаживая пальцем массивный чернильный прибор, стоящий на столе главного инженера. — Семейственность не хочу разводить. Женился я. С женой в одном отделе работать не можем.
На этот раз Шерстинский крякнул так, что ручки и карандаши зашевелились в подставках.
— Солянская? — спохватился он. — Ты всё ее глаза упоминал.
— Она, — подтвердил Кузяшкин.
— Вот отдел на моей шее, — стукнул кулаком по столу Шерстинский. — Лучшие кадры губит. Будь вы все неладны. Поздравляю, — спохватился он и подписал заявление не глядя.
В заявлении было написано:
«Прошу перевести меня в другой отдел по семейным обстоятельствам. Солянская М. И.».
ПРИЁМ НА РАБОТУ
Ведающий кадрами «Райпотребсоюза» товарищ Несъешворота — мужчина настолько строгий, что боится его сам председатель.
— Несъешворота, — говорит он, — шастнет по тебе своими желтыми глазищами — в коленях дрожь.
Несъешворота принимает на работу шофера. Шофер хмуро смотрит, как цепкие птичьи пальцы ведающего кадрами тщательно перебирают листы трудовой книжки — один за другим.
— Из города к нам пожаловал, отец-командир? — щурится Несъешворота. — К землице поближе?
И вдруг стреляет в упор: