Долго папа смотрел. Наверное, Вова нарисовал хорошую картину.
ЧТО ЗА КОМИССИЯ, СОЗДАТЕЛЬ…
ПЕРВЫЙ КУРС УНИВЕРСИТЕТА
Моя бабушка по матери рассказывала мне, что при династии Романовых ее, маленькую запуганную девочку, ставили в приходской школе голыми коленями на горох, били линейкой по пальцам и безжалостно долбили по голове христовыми заветами.
Эти полезные исторические сведения позволили мне быть снисходительным к «пропесочиваниям» на родительских собраниях за двойки и разгромным нотациям за дерганье девичьих кос.
Опыт моей школьной жизни, не отягощенный в такой мере вниманием родителей, в какой аттестат отягощался тройками, принес свои плоды. При поступлении в университет я блестяще провалился на экзаменах.
Мой папа, артист, видевший меня в перерывах между гастрольными поездками, узнав об этом, поинтересовался:
— И это мой сын?
Тетя Груня, домработница, сказала:
— Одних кровей, баламут.
Хотела ли она подчеркнуть наше с отцом родство, или намекала на общность характера, осталось неизвестным.
Я улыбался, глядя на отца.
— Лоботряс, — сделал первый потрясающе правдивый вывод отец. — Бедная мама. Будь она жива, посмотрела бы, что из тебя получилось.
— А что из меня получилось? — спросил я.
— Будешь сам зарабатывать себе на хлеб, — сделал он второй не менее потрясающий вывод.
— Как это? — растерялась тетя Груня. — Кто он тебе: сын родной или приемыш какой?
Отец был неумолим, я — гранитно тверд в нежелании исполнять его волю. В результате — сила солому ломит: я был сослан на периферию, к своей бабушке.
Бабушка жила в деревне, где живописная местность просилась на полотна Левитана: лесок, березки, легкие, прозрачные, как балерины, речка багровая при закате солнца, коричневые домики, а за леском — ржаные поля.
Несколько дней я с удовольствием питался парным молоком, домашней сметаной и цветочным медом. Пробовал и душистую медовуху, после чего долго сетовал стареющему предку, своему деду, на неудавшуюся жизнь. Дед, солдат еще царских времен, щурил подслеповатые глаза, согласно кивал пожелтевшей бородой и в заключение прошамкал:
— Должно, пороли тебя мало?
После таких слов я охладел к деду. Я слонялся в березовой роще, что вела к реке, купался по нескольку раз в день, часами валялся на траве, следя за бродившими по небу барашками облаков, и старался постичь смысл жизни.
…Бабушка, к моему удивлению, не имела собственной машины, не получала персональной пенсии, а работала на колхозной ферме. Там она пропадала с утра до вечера. Уже засыпая, я слышал, что Белолобая опять дала мало молока, а Буренка попортила себе ногу. Особенно часто повторялось имя Стюрки, годовалой телки, которая «ужасно бодунья и сладу с ней никакого нет».
Скучая, я решил ознакомиться со всем этим бродячим поголовьем, приносившим много хлопот и определенное количество доходов моей бабушке.
В поле, где рогатое племя добровольно питалось одним естественным силосом, я смотрел на здоровых коров и телят, стараясь угадать, какая из них Стюрка. Напротив меня крупная телушка, помахивая хвостом, задумчиво жевала траву. Выпучив в мою сторону большие ласковые глаза, она с полнейшим равнодушием взирала на существо, имя которому — царь природы.
Я обозревал стадо с видом Наполеона, допустившего армию пред свои очи.
Вдруг без всякого объявления войны, телушка ринулась на меня, круто выставив маленькие, но твердые рога. Носитель мяса, молока и кож бодро мчался за царем природы, на ходу проклинающим узкие туфли, отнюдь не приспособленные для бегства от животных.
— Стюрка, Стюрка, — раздался ласковый девичий голос. — Поди сюда, голуба!
И «голуба» резво затопала на голос. Девица с льняной копной волос гладила телушку, добродушно тыкавшуюся мордой в загорелые руки.
— Вы живете у бабушки Катерины? — спросила девица у меня.
— Я — лицо отдыхающее. — Дышал я тяжело, можно сказать, бурно, и поэтому мог говорить только кратко.
— Ах, лицо, — улыбнулась ехидно девица. — А от чего вы отдыхаете?
— От трудов, — холодно изрек я.
— Ах, от трудов… — в тон ответила девица.
Почему земля не разверзлась подо мною, осталось для меня загадкой.
— Жарко? — посочувствовала девица.
— Парит, — согласился я.