И мы разговорились.
Ложась ночью спать, я почему-то вспомнил Стюрку и с теплотой подумал, что она, в сущности, неплохая представительница своей породы.
…Чтобы увидеть Лиду, мою новую знакомую, надо было идти на луга. Стояла сенокосная пора, колхоз лихорадочно готовился к уборочной, в деревне была такая пустота, словно по ней прошли Батыевы орды.
В поле жуками ползали сенокосилки, стогометатели торопливо создавали пахучие курганы из свежего сена.
Здесь же я увидел свою бабушку. Она помогала девчатам копнить сено, бегала, суетилась, хваталась за вилы. Будто это был ее собственный силос и вся ее дальнейшая жизнь зависела от количества копен.
— А вот тебе и помощник, бабушка Катерина! — крикнула Лида, чувствительно обстреливая меня взглядом своих ехидных глаз.
— Куда ему! — бабушка небрежно махнула рукой в мою сторону. — Он обучен на отцовской шее сидеть, волосья родительские пальцами копнить. Ступай, ступай к деду, дом хоть стерегите. Болезный он у меня, девушки.
Девицы так захохотали, будто бабушка сострила лучше, чем это делает Райкин. Особенно поразила меня Лида: она смеялась сочно, заливисто, от всей души. Я, конечно, оценил ее ровные зубы яичной белизны, но…
— Кто болезный? — нахмурившись, спросил я бабушку.
— Иди, иди, соколик, — сказала она. — Я перед отцом в ответе за твое здоровье.
— Нет, кто болезный? — допрашивал я бабушку, не бросив единого взгляда на Лиду.
Я разозлился на них всех, а больше, пожалуй, на себя.
В этот момент философствования о смысле жизни там, на берегу реки, показались мне такими же мелкими, как и сама речушка.
— Дайте сюда ваше орудие производства.
Я отобрал у бабушки клыкастые вилы.
К моему тайному разочарованию, бабушка сопротивлялась довольно вяло. Ей нужно было спешить на ферму.
И мне пришлось узнать, что значит до хруста наломать себе спину, поработать до радужных кругов в глазах. Вечером нужно было еще выкупаться, схватить кусок хлеба и кружку молока, хлеб проглотить, не жуя, и мчаться в клуб танцевать под гармонь.
Первые дни после сенокоса я имел силы на купанье и заваливался спать, возмущаясь непрочностью костей человеческого скелета. Но когда Лида спросила меня, почему я не прихожу на танцы, я понял, что спать — это непозволительная роскошь. Тем более, что подозрительный элемент с кудрявым чубом, глыбой спадающим из-под козырька кепки, изысканно вежливо сказал ей:
— А те что, жалко? Пусть дрыхает.
Расширились мои познания по части характера коров. Каждая из них имеет свой «нрав», к которому надо приноровиться. Стюрка, например, была обязана своим здоровьем и резвостью Лиде, шефствовавшей над ней еще в школе, а теперь после окончания десятилетки перешедшей работать на ферму дояркой. Стюрка была на редкость ревнива и бросалась на меня при каждом удобном и неудобном случае.
Я получал первые университетские знания, оставаясь при ясной голове, здравом уме и наливающихся силой мускулах.
…Уже паутина «бабьего лета» обметала зелень, когда на великолепном «ЗИЛе» приехал отец. Машина до того сверкала полировкой, что собаки свешивали языки из пасти и не произносили ни единого звука. Лимузин остановился возле бабушкиного дома, собаки смотрели на себя в лак, вытягивая осторожно носы, нюхали свое отражение и, запутавшись в противоречивых чувствах, уходили, поджав хвосты. Только бабкин козел, смелый и злой, пытался боднуть свое отражение, за что и был жестоко избит дедовой палкой.
Отец приятно удивился моему здоровью, бодрому виду.
— Ну вот, сынок, — сказал он после неизбежных радушных лобзаний с бабушкой и дедушкой. — Вот я и приехал за тобой.
Я посмотрел на бабушку, скромно поджавшую губы и сложившую коричневые, рабочие руки на груди, на деда, с одобрительностью кивавшего желтеющей бородой.
— Да, отец… — неопределенно ответил я.
— Теперь ты знаешь, почем фунт соли, — щегольнул отец народным изречением.
— Лиха, — поправил я его. — Почем фунт лиха, папа.
— Я и сказал: лиха, — внушительно выговорил отец, убежденный, что лучше его никто не знает народных мудростей.
— Так он и сказал, — подтвердила бабушка, укрепляя родительский авторитет, а дед закивал одобрительно головой.
Мой отец в ответ также закивал головой с щедростью артиста, любимого публикой.
— Таким образом, — продолжал он, — получив жизненный урок, ты будешь усердно заниматься и на следующий год сдашь в университет.
Я стоял и смотрел на блестящую автомашину отца, воплощающую комфорт городской жизни, а видел стога сена, пахучие до круженья в голове, проворные Лидины руки, такие нежные, загорелые, сильные. Я видел Стюрку, покорно жующую траву, бездонное небо, слышал пение жаворонка, чувствовал приятную ломоту во всем теле, ощущал прохладу речной воды.