— Отец! — начал я голосом трагика, которому по ходу действия предстояло отравить всю свою родню по отцовской и материнской линии. — У меня есть мысли, наблюдения, выводы…
— Смотрите: у него появились мысли, — с блестящей иронией, но несколько напряженно сказал отец. — И даже выводы.
— И меня как-то мало волнуют, — продолжал я, — гром аплодисментов, длинные вымученные рецензии об игре артиста «х» и неповторимой «у». Буду готовиться в Тимирязевскую академию. Буду готовиться здесь, у бабушки.
Бабушка проявила железную выдержку: она не произнесла ни слова одобрения, ни слова порицания.
Отец без всякой театральной аффектации, с грустью в голосе сказал:
— А как ждет тебя наша Груня! Пирожки твои любимые напекла. С малиной.
Здесь бабушкина выдержка дала трещину:
— Малиной… — хмыкнула она, уничтожая своим презрением тетю Груню на расстоянии.
Я почувствовал, что наступило время переводить разговор в русло, где процветает взаимопонимание, доверие и дружба.
— Деда! — сказал я. — Угости отца медовухой.
И вечером на зависть шоферу мы сажали отца в машину, бережно поддерживая под руки, ибо устойчивость ног его катастрофически приближалась к нулю.
«ЗИЛ» рванулся, поднимая тучи пыли, собаки помчались за ним с яростным до хрипоты лаем, вознаграждая себя за растерянность первой встречи.
ЗАПИСКИ ЕВГЕНИЯ
Мы въехали в новую квартиру. Осматривали стены, гладили обои, ощупывали подоконники. Глубоко и радостно вздыхали. Я вышел на балкон. Там, в углу, лежала брезентовая рабочая куртка и пара таких же рукавиц.
— Кто-то оставил… — ликующим голосом закричал я жене, будто нашел именно того, кто выстроил нам эту чудесную квартиру.
— Не оставил, а позабыл, — сказала жена, любящая точность. Она тоже вышла на балкон. — Надо немедленно вернуть.
— Но… кому?
— Подожди, вон из кармана куртки выглядывает тетрадка. Может быть, мы из нее узнаем о хозяине.
Мы раскрыли тетрадь. В ней были какие-то записи, сделанные еще не очень твердым почерком. Мы прочитали эти записи. Смеялись. Нам было очень весело.
Вот что в них говорилось:
Июль 1961 года
— Себялюбец! — громко кричит мама вдогонку торопливо отступающему к двери отцу. — Ребенок гибнет на его глазах, а он бежит, черствый эгоист.
«Черствый эгоист» поспешно юркнул за дверь.
— Ты полегче давай, мать, — сказал отец через щелку в дверях.
«Ну, конечно, — думаю я. — С мамой лучше всего объясняться через дверь». И смотрю безразлично в окно.
— Женя! — ласково обращается ко мне мама. — Сыночек. Ты окончил десятилетку, у тебя аттестат. И вдруг на стройку! Ты только вникни в это слово — «разнорабочий».
— Мама! — говорю я тоном безвозвратно гибнущего ребенка, — я иду на стройку разнорабочим.
Я улыбаюсь:
— Представь себе ярко: новый дом, светлые стены силикатного кирпича, полностью застекленный первый этаж, веселенькие цветные балкончики, радостные лица. А на первой странице газеты портрет молодого строителя-монтажника Евгения Подберезова. Он беззаботно смеется, показывая красивые зубы.
Мама, видимо, слишком ярко представляет нарисованную мной картину, потому что плачет, закрыв лицо руками. Что поделаешь?! Женщины так эмоциональны…
Август 1961 года
Первый день на работе. Человек с усами — мастер.
— Ты знаешь, кто мы? — тычет он себя толстым пальцем в грудь.
— Великий государь, — не моргнув глазом, отвечаю я.
Мастер долго шевелит усами, стараясь понять, почему я сдерзил.
— Гвоздем его убейте, Феодосий Максимович, — неожиданно щебечет из-за моей спины чей-то совсем не зверский голос — Молотком по шляпке несчастному.
Я оглядываюсь. С приятной улыбкой на лице предлагает меня убить девушка в брючках, небрежно засунув руки в карманы.
— И у вас поднимется рука, чтобы загубить молодую жизнь? — вежливо спрашиваю я.
Девушка, нахмурившись, вытаскивает из кармана брюк довольно тяжелый молоток, задумывается, словно размышляет, ударить меня сейчас или немного погодя, затем протягивает его мастеру.
— А подойди-ка сюда, стало быть, — добродушно говорит мастер и подводит меня к штабелю досок, приваленному к кирпичной стенке. — Смотри сюда, паренек.
Он вытаскивает из кармана брезентовой куртки большой гвоздь, ставит на доску. Придерживая его пальцами левой руки, щурит глаз. Размахивается — рраз! ррраз!