В два удара гвоздь входит по самую шляпку.
Мастер подмигивает мне серым, смешливым глазом. Я пожимаю плечами. Усмехаясь, забираю у мастера молоток и гвоздь. Гвоздь ставлю на доску, придерживаю пальцами левой руки и со всего маха — рраз!
Доска испуганно крякает (удар пришелся по ней). Эта в брючках хихикает. Я откашливаюсь. Что-то в горле запершило. На смешки ноль внимания.
Рраз!
Не знаю, что больней: хохот девушки или удар молотком по пальцам. Чтобы не крикнуть, пытаюсь в рот засунуть все пять пальцев, хотя зашиб только два.
Феодосий Максимович качает головой, отнимает у меня молоток.
— Хватит, стало быть, — говорит он. — Мы посылаем тебя в помощники к Рае. Дай ему лопату, Рая.
Я иду за Раей, обсасывая пальцы с такой жадностью, будто они — мороженое. Иду и мысленно проклинаю того, кто изобрел лопату.
Сентябрь 1961 года
Мама внимательно просматривает все газеты. Выискивает мой портрет.
Радуюсь, что она не читает нашей доски объявлений, где вывешиваются приказы по объекту. Портрета в газете, конечно, нет. Зато на доске красуется приказ с объявлением мне выговора.
Октябрь 1961 года
На бюро комитета комсомола меня продирают с «наждачком».
— Спасибо за науку, стало быть, — говорю я и поясно кланяюсь членам бюро. — Теперь мы блестим, как начищенная монета.
На улице ко мне подходит Рая.
— Клоун! — выразительно говорит она. Даже шея у нее наливается краской раздражения. — Индюк!
Позвольте, клоун — это туда-сюда. Но при чем здесь индюк? Птица эта полезна для людей, особенно в жареном виде. Впрочем, мышление женщины, по моему твердому убеждению, начисто лишено всякой логики. Даже если она учится на втором курсе института.
Какого института? Сколько лет? Любопытство не порок.
Ноябрь 1961 года
Интереснейший разговор случился с Феодосием Максимычем перед праздником.
— А ты того… — говорит он мне, похлопав по плечу. — Мы тобой сегодня того, стало быть…
Я уже привык к безобидной привычке Максимыча величать себя на «мы».
— Стараемся, — говорю. — Ответственность чувствуем.
Декабрь 1961 года
Мама в курсе всех самых мелких событий в городе. Читает газеты, как говорится, от доски до доски. Не теряет надежды выискать строчки похвалы своему сыну.
Завидное упорство. Хорошо, что приказы по объекту не печатают в газетах. Представляю: жирным шрифтом — Е. Подберезову выговор с предупреждением.
Сегодня папа отзывает меня в коридор.
— Ты похудел, — говорит он. — Ничего, сынок. Мать забыла, как мы строили тракторный. Мне так и не пришлось учиться. Тебе-то в институт надо.
— Папа, — говорю я «черствому эгоисту» и «себялюбцу», — институт — это мысль. Особенно строительный факультет. Я подумаю об этом… годика два.
— Гм! — папа с интересом смотрит на меня. — Характер, кажется, у тебя есть. Мой характер. А неуравновешенность матери, — шепотом добавляет он и косится на дверь.
Январь 1962 года
Раечка не понимает, что у меня фамильные черты: папин железный характер и мамина неуравновешенность.
— Он неисправим, — говорит она про меня Максимычу. Губы у нее вздрагивают, как у маленького ребенка.
Мастер внимательно смотрит на снег, будто потерял свое отражение и теперь старается найти его, потом смотрит на Раю.
— Здесь ты даешь промашку, стало быть, — говорит он, наконец.
Я стою в подъезде готовящегося к сдаче дома, и с улицы им меня не видно. Мне хочется расцеловать мастера в губы, несмотря на его усы. Я даже представляю, как это делаю, но почему-то вижу при этом розовые, мягкие, теплые, нежные губы…
Февраль 1962 года
Небрежно подаю маме газету. Нехотя говорю:
— Любопытная сегодня газетка.
Мама читает: «На строительстве жилого дома № 18 отличилась бригада опытного бригадира товарища Ф. М. Симонова… Хорошо поработали члены бригады Р. Волковская, Е. Подберезов и многие другие».
Боже, сколько было радости! Мама, конечно, побежала показывать газету соседям.
Март 1962 года
Трудимся.
Апрель 1962 года
— Мы, брат, не такими были, — бурчит мне Максимыч. — Мы, брат, смелые были. По всем статьям, стало быть. Пригласил бы Раечку в кино, что ли…
«Мы об этом давно мечтаем, — грустно думаю я. — Ой, давно. Да как это сделать? Вот в чем корень вопроса. Как?».