Потом Володя лежал и слушал чириканье какой-то птички. Пела она так себе, ничего особенного, и всего-то знала три коленца, но как старательно их повторяла, как ласково. Она давно, наверно, жила в том конце сада и пела всё время, только Володя раньше не замечал.
Пришла Нюрка с большим – целое решето – подсолнухом, но семечки в нём были мягкие, молочные.
– Принеси лучше грушовки.
Она нашла под яблоней два розовых паданца.
– Да не эти, вон те.
– Это не грушовка. Анисовка.
Володя усмехнулся: ещё разбирается.
– А вот это? – показал на зелёные, большие яблоки над головой.
– Апорт. Ки-ислые. – Нюрка сморщила нос.
– А это?
– Медовка.
– Откуда ты знаешь?
Она застенчиво пожала худыми плечами и отвернулась.
– А про Гадкого утёнка ты знаешь? Нет? Ну садись.
Володя начал рассказывать негромко и неторопливо. Так для Нюрки будет лучше. То он шипел гусаком или сердито булькал индюшкой, то пищал слабым голосом утёнка. Говорил, говорил, потом остановился и глянул на Нюрку. Она чуть подалась к нему, приоткрыла губы и была неподвижной.
– Ты чего? – удивился Володя. – Да ты не расстраивайся.
И он опять зашипел, загоготал и, вытянув руку, как длинную птичью шею, стал сердито и сильно долбать пальцами, сжатыми щепотью. Бедный Гадкий утёнок метался туда и сюда, но жёсткий клюв настигал его в траве, возле дерева и у самой Нюркиной коленки. Володя шипел, гоготал и, подняв ещё выше свою руку, хотел щипнуть край линялого Нюркиного платья, но Нюрка вдруг оттолкнула его и, втянув голову в плечи, пригнулась к траве и прикрыла то самое место, куда направлялся железный клюв.
– Не дам, не дам, ы-ы-ы! – выкрикнула она, не поднимая головы с земли и защищая собой одинокого Гадкого утёнка.
Володя остановился:
– Ну вот. Здравствуйте!
Нюрка затихла и, уже стесняясь, поднялась.
– Чудачка ты, – сказал Володя и снял соломинку с её мокрой щеки. Потом он накрыл голову подсолнухом, как шляпой, и поклонился Нюрке. Она не засмеялась.
– Да ну тебя. Слушай дальше.
– О-ой! – радостно протянула Нюрка, когда появился прекрасный лебедь. И вздохнула. Потом сидела и улыбалась. Ничего не спрашивала, только теребила в руках траву-метёлочку.
Иногда Володя читал про себя, или насвистывал, или думал о чём-нибудь. Нюрка ему не мешала. Дни летом долгие-долгие, особенно если нельзя бегать и приходится сидеть возле дома в этом саду-огороде. Нюрка научила Володю различать всю ботву на грядках, даже петрушку от сельдерюшки.
Володя каждое лето приезжал в деревню и сад свой знал хорошо. Но только всегда это были просто ряды яблонь. А теперь: вот старая, как бабушка, медовка с жёлтыми, душистыми яблочками, вот стройная грушовка, яблоки нежные, продолговатые, как серёжки у молодой хозяйки. А рядом апорт, статный молодец, ствол высокий, ветви сильные, с тяжёлыми плодами. Все они стали как добрые знакомые, с которыми можно поздороваться.
Нюрка сегодня что-то не приходила, и стало тоскливо. Вот тебе раз! Немудрёная такая девчонка, семи годов ей нету, и молчит всё больше, стесняется. А без неё скучно. Она умеет слушать тихо-тихо, даже то, что уже знает, она умеет удивляться тому, чему никто не удивляется. Она умеет и смотреть. Долго, внимательно, и как Володя плетёт плётку-семихвостку, и как ползёт по сучку зеленая гусеница. Ей всё интересно. И с ней интересно.
Нюрка, приходи!
Николка в затруднении
Сначала Николка совсем приуныл. Неужели сюда никто не приедет? Из ребят, конечно. Так и пробудешь с этой бестолкухой. Всё она путает или забывает. И белобрысая тоже. Вчера прибежала, хлоп-хлоп глазами:
– Наша Топка ощенилась!
У Николки что-то прыгнуло в груди. На всякий случай он сказал:
– Врёшь. Он и не думал. Он – пёс.
– Ощенилась. Я сама видела. Я подошла…
– Видела?
– Видела. Я же подошла…
Николка слетел с крыльца и понёсся через двор.
– Топка, Топка! – почему-то не своим голосом позвал он у будки.
Топка не спеша вылез, глянул на пустые Николкины руки и лениво свернулся.
В груди опять что-то прыгнуло, только вниз, но Николка всё же заглянул в будку.
– Где же ощенилась? – спросил он уже своим голосом.
Опять сначала хлоп-хлоп, потом сказала: