Выступив против ходатайства об отводе земли станкозаводу, Готовцев открыл прямые военные действия, оглушительно бабахнул из пушки, понимая, что разрывы осколков поразят не только бедолагу Агапова, отдающего все силы, время и знания любимому заводу и не менее горячо любимому коллективу, ради которого он, случалось, принимал на душу большие и малые грехи, утешая себя атеистическими убеждениями, отрицающими загробную жизнь и расплату за те грехи, которые проворонило земное начальство.
Чувствительнее всего разлетевшиеся осколки секанут по министерству, шлепнут по таким чувствительным местам, как служебный авторитет и человеческое самолюбие.
Новое не сразу воспринимается. Не сразу до начальства доходит здравый смысл заключенных в нем созидательных идей. Особенно таких, как предложение отдать ни за что ни про что целый завод для опытных и экспериментальных придумок, а станки по плану пусть делает неизвестный дядечка. Первой реакцией в таких случаях всегда является отрицание.
Но в душе Готовцева горела неистраченная вера в торжество человеческой мудрости и справедливости. Истина всегда торжествует. Иногда раньше, чаще с большим опозданием, но непременно торжествует.
Поэтому теоретически Готовцев рассчитал все здраво и в принципе мог надеяться на успех.
Не учитывал он лишь в своих планах отдельных тактических моментов. Например, что всякое действие обязательно вызывает и равнозначное противодействие, что сопротивление может выражаться не только в пассивном отрицании. В большинстве случаев начальническое отрицание бывает активным. Более того, каноны тактики утверждают, что самый лучший вид обороны — это наступление.
Балихин не упустил случая продемонстрировать знание законов тактики. Вызвал секретаря, попросил принести письмо Габриеляна с копией акта приемки по заборскому заводу и написал резолюцию. Расписался, поставил дату и подал сколотые скрепкой бумаги Готовцеву.
— Читай.
— «Особое мнение начальника ОКБ Готовцева А. А. противоречит техническим условиям к договору поставки. Выплату премии разрешаю…»
— Он еще челом бьет насчет освобождения его бюро от выдачи вам чертежей в порядке кооперации по узлам смазки и гидравлики, — сказал Владимир Александрович. — Но тут я никакой резолюции писать не буду. Хоть с резолюцией, хоть без резолюции, от Габриеляна ты теперь все равно чертежей не получишь. Он лучше пять выговоров схлопочет, а заборскую историю тебе не простит. Все мы живые люди, Готовцев, и слабости у каждого из нас имеются. Этой прозы забывать не надо… Кстати, ты в своей докладной записке, пожалуйста, укажи поточнее, кто вместо станкозавода, который ты нацелился прибрать, будет давать плановую продукцию. Ты нашего шефа знаешь, его призывами не убедишь. Ему расчеты подавай, факты, цифирь, конкретные сроки. Он заводской хомут тянул двадцать лет, и на кривой его не объедешь.
— Дам. И расчеты, и цифры. Надо делать лучшие станки, а лучшие — это всегда, по существу, и больше. Зачем нам делать четыре токарных станка, если один токарный с программным управлением заменит четыре. Для таких расчетов надо знать только таблицу умножения.
Впервые за время разговора в глазах Балихина сквозь устойчиво неприязненный блеск пробилось что-то похожее на любопытство. В серой, стального отлива, радужной глубине с острыми кружками приметливых зрачков вспыхнула и мягко затеплилась крохотная свечечка.
— Поймите меня, Владимир Александрович…
— Меня бы кто понял? — с неожиданной грустинкой перебил Балихин. — Знаю, начнешь сейчас рассказывать про электронных мужичков, которые будут задаром пирога печь. Когда еще такое будет, а пироги нам сейчас требуются… Умеешь ты про электронное царство расписывать, будто сам в нем побывал.
— В мечтах побывал, Владимир Александрович… Это тоже немаловажное обстоятельство. Человек без мечты как птица без крыльев.