— Готовцева, Максим, окоротить нельзя, — спокойно возразил Веретенников старому другу, в доме которого он так неожиданно появился, словно и не было низкого обмана со злополучным узлом и тайно заимствованными поковками, не было обиды на вероломство, совершенное старым другом.
— Готовцева сломать можно, а окоротить нельзя. Сломать человека — большого ума не требуется, Максим. Ну, дойдешь ты до министра, обвиноватишь Андрея Алексеевича во всех грехах. А у министра власть большая, разгорячится, нажмет покруче, и хрустнут косточки у Андрея Алексеевича… Не из таких этот мужик, чтобы гнуться или вертеться по ветру, как флюгер на крыше.
— Считаешь, что такой он?
— Не считаю, а знаю.
— Что мы все о делах да о делах. Будто и поговорить больше не о чем. Как твоя жизнь идет?
Хозяин явно хотел переменить тему разговора, уйти от опасных поворотов, которые подстерегали в дружеской беседе.
Агапов был уверен, что после истории со злополучными поковками, которую так скандально раструбил Готовцев, Павел Станиславович, по крайней мере, месяца три не переступит порог его квартиры, в телефонных разговорах будет сухо величать друга по имени-отчеству и непременно на «вы». Думал, что ему в таких разговорах придется каяться перед Пашкой и упирать на неодолимые обстоятельства. Такое уже случалось. Обидчивый друг тяжко страдал, искренне сердился, встретившись с вольным или невольным вероломством друга, но рушить давнее мужское товарищество не мог, и все в конце концов оканчивалось примирением, хотя процесс примирения был мучительным и тяжелым для них обоих.
Так должно было произойти и в этот раз. Но Веретенников, будто ничего и не случилось, в субботу позвонил Максиму Максимовичу, сказал, что соскучился по нему, лысому чертушке, что хочет он или не хочет, а в воскресенье он непременно завалится к ним в гости, и чтобы Надя пекла пироги с капустой. Звонок и обрадовал Агапова и насторожил его.
Ночью Максим Максимович часа два проворочался без сна, но так и не мог понять, чем объясняется странный звонок и что заставило Пашку пойти против собственной натуры. Важная должна быть причина, ради которой эта светлая и чистая душа решилась наступить на горло собственной совести, загнать в дальний угол нанесенную обиду и как ни в чем не бывало появиться в доме Агаповых.
Сейчас за воскресным столом они сидели как два игрока за невидимой шахматной партией. Осторожно двигали пешки, переставляли коней, сосредоточивали на нужных линиях тяжеловесные ладьи, тщательно скрывая собственные планы заматовать короля.
— Моя жизнь твоей не слаще, — сказал Павел Станиславович, мысленно передвигая пешку, чтобы помешать партнеру переменить тему разговора. — Вся наша жизнь теперь в делах. Ты о станках беспокоишься, а на моей шее другое висит. Недавно явился ко мне Шевлягин, наш руководитель группы перспективного проектирования. Принес ватман с принципиально новым решением узла в проектируемой линии. Бери сразу чертежи и пускай в дело. А как я его в дело пущу, если такой конструкции еще на свете не было, если она еще ни разу в работе не проверялась. Примешь, а она в эксплуатации застопорит, и остановилась линия… Завернул я Шевлягина, а он в крик. И перестраховщик я, и консерватор. Его тоже можно понять, зря, получается, у нас перспективщики зарплату получают. Новые разработки кладем на полки. Ты же саботируешь, Максим, наши опытные и экспериментальные работы.
— С вами, скандалистами, посаботируешь, — усмехнулся Максим Максимович, начиная уже догадываться, чем объясняется приход старого друга. — Успокойся, теперь все ваши заказы будут пускать «зеленой улицей». Сам лично буду контролировать.
— На этом спасибо, только речь моя о другом, Паша. Что ты сработаешь на перспективу, если опытный участок на твоем заводе можно одной ладошкой накрыть?
— Тут уж сами себя ремешком по мягкому месту стегайте. Не подставь Готовцев подножку, выстроили бы мы новые цехи и, глядишь, сделали бы побольше опытный участок.
— Вместо одной ладошки двумя бы стали накрывать… Отстаешь ты от жизни, Максимка. Как другу тебе скажу: безнадежно отстаешь.
— Как это понимать? — насторожился Максим Максимович, понимая в глубине души, что удар нанесен меткий. — В чем же я отстаю? Уж не в экспериментальной ли базе?.. Ты мне, Паша, голову не морочь. Не нужна опытная база. Ни мне, ни вам тоже. И про базу вы плачетесь больше для утешения. Потому, мол, наши великие идеи на полках лежат. А великие ли ваши идеи? Может и лучше, что лежат эти идеи на полках и людям жизнь не портят?