– Уж не знаю, кто ей нашептал, но в прошлом месяце она сказала: «Хватит убийцу сгущенкой подкармливать. Нехорошо все деньги на мерзавца тратить, хотя это твой сын и тебе решать, но более потакать тебе и по трое суток в месяц готовить я не стану», – зашмыгала носом Надежда.
– И вы испугались, что Раиса проболтается, – подхватила я, – вы видели, как Олег дразнит мать?
– Да, – прошептала повариха.
– И решили воспользоваться его идеей, – продолжила я, – взяли белку, заманили Раису в овраг, а потом положили игрушку на место. Отличный план, вы не покупали плюшевое чудовище. Олег весь в долгах, и у него жадная жена. Кому выгодна смерть Звягиной? Ясное дело, ее наследникам, а не поварихе, которая ни копейки не получит по завещанию.
– Как вы догадались? – заорала Тамара.
Я показала на ноги Надежды в плотных чулках.
– Сейчас жаркий май, но почему она не босиком? Потому что поранилась, убегая с места преступления через кусты. В тот день, когда Раиса упала в овраг, я обратила внимание на темные пятна на ногах поварихи, но решила, что Надежда испачкалась, потом случайно наткнулась на журнал, вспомнила, что в последние дни дождя не было, грязи нет. И уж больно Надежда Федоровна старалась, рассказала мне про «Страну говорунов», охарактеризовала детей хозяйки с самой худшей стороны и навела нас на белку, спрятанную под кроватью Олега, прямо ткнула всех в нее носами.
– Господи, как мне повезло, что вы оказались на даче, – прошептал Олег, – поверьте, я не хотел причинить маме вред, просто… ну… пошутил.
– И я не собиралась убивать Раю, – зарыдала Надежда, – думала, что она ногу сломает или руку, я за ней поухаживаю, и она в благодарность об Илье молчать будет. Это же какой позор, иметь сына на зоне! Вам не понять! А еще у вас против меня нет улик!
– Раиса жива, – напомнила я, – она скоро сможет рассказать, кто столкнул ее в овраг.
– Дура! – фыркнула Тамара.
– На себя посмотрите! – завизжала повариха. – Суки вы, а не дети.
Я молча слушала нелицеприятные реплики, которыми обменивались участники событий, и осталась сидеть, когда в комнату вошли Чеслав с двумя мрачными мужчинами в милицейской форме. Если вы, в надежде сохранить свою тайну, решили лишить жизни другого человека, помните: все тайное непременно становится явным. Всегда остаются следы и найдутся люди, способные их увидеть.
Марина Крамер За неделю до свадьбы
Женщина в сбившемся набок черном платке выла в голос. Толпа сочувствующих притихла, все смотрели на обезумевшую от горя мать и на молодую светловолосую девушку в снежно-белом платье, лежащую в обитом розовым атласом гробу.
– Наташа-а-а! Наташенька, деточка моя-а-а! – бился в небольшом дворике голос женщины. – Вставай, солнышко мое-о-о!
Рядом стояла девушка лет двадцати, с такими же светлыми, как у покойницы, волосами и бледным лицом, покрытым едва заметными веснушками. Черный траурный наряд старил ее, заплаканные глаза с тревогой наблюдали за матерью.
– Лёлька, слышь, Лёлька, поднимай мать-то, ехать пора! – прошептала за спиной соседка, и девушка встрепенулась, обняла мать за плечи и забормотала:
– Мама, мамочка, ну, хватит, хватит… Нужно ехать на кладбище, мам…
Женщина подняла на дочь невидящие, опухшие и какие-то словно вылинявшие от слез глаза и прошептала:
– За что? Господи, за что – ее-то?
– Мама, ну мама, хватит уже, – взмолилась Леля, стараясь удержать на ногах обвисающую на ней мать.
– Да будь же проклята та тварь, что родила этого ублюдка! Чтоб ей на том свете…
– Так, все, Лиза, хватит! – решительно проговорила высокая, худая дама в затемненных очках и кружевной черной наколке на сахарно-белых волосах. – Вставай, автобус ждет.
Вдвоем с Лелей они кое-как оттащили потерявшую рассудок женщину от гроба, развернув ее так, чтобы она не видела, как опускается крышка, и бледное лицо Наташи, обрамленное светлыми кудрями, исчезает под ней. Леля только вздрагивала, ей хотелось зажать уши и не слышать ужасных звуков, отдающихся в голове и в сердце. Звуков, навсегда отрезающих ее от Наташки…
Ранним майским утром небольшой дворик двухэтажного ветхого дома на восемь квартир был разбужен истошным женским воплем: