«Все пушки, пушки грохотали,
Трещал наш пулемет.
Кадеты отступали,
Мы двигались вперед.
До свидания, до встречи в Пятигорске».
В сенцах раздались голоса.
— Тута... дома он сейчас. Вы входите сюда, батюшка, — услышал я голос хозяйки.
«Кто б это», — подумал я. Дверь открылась. На пороге стоял Мдивани, тот самый Буду, с которым недавно я беседовал в Астрахани, у Кирова.
— О-о, гамарджобат, амханако, — улыбаясь, по-грузински заговорил он, широко расставляя руки.
Я приветствовал его. Он был приятный человек — веселый, общительный, остроумный, и мне, оставшемуся почти одному в Яндыках, очень кстати пришелся этот неожиданный гость.
— Завтра или послезавтра Мироныч и Василенко прилетят, а за ними Механошин прибудет. Словом, скоро на Кавказе будем. Дела идут превосходно.
Алена принесла чай. Мдивани ел, пил, шутил с хозяйкой и Аленой.
— Создан Северо-Кавказский Ревком под председательством Серго. Я, Киров и Стопани — члены Ревкома. Утром уезжаю в Святой Крест. А как вы?
— Сижу, жду у моря погоды. Самойловича все нет, — говорю я.
— Ждите Кирова. Без него ехать нельзя. Документ, переданный через Самойловича Гикало, очень важен.
Буду рассказывает об общем положении на Южном, теперь Кавказском, фронте.
— Конец генералам. Контрреволюция разгромлена, и ее остатки бегут к Новороссийску, Тифлису, и Баку, — Буду думает и затем медленно заканчивает: — Но мы и там доберемся до них.
И я понимаю, что с разгромом Деникина еще не кончилась боевая страда Красной Армии.
— Пойдем на телеграф, — говорит Мдивани, — я должен связаться с Кировым и Бесо.
На широкой улице людей мало. Изредка проедет телега или пробежит грузовик.
— Завтра двинусь дальше, — говорит Буду. — Мои товарищи остановились у коменданта.
— Ночуйте у меня, — предлагаю я.
— Нет. Мы рано утром выедем дальше, — отвечает он.
Гринь тоже готов к отъезду из Яндык. Его сотрудники почти со всей аппаратной уже уехали в Святой Крест, а он пока оставался здесь.
Гринь садится за аппарат. Астрахань отвечает на его вызов.
Поговорив минут десять с Квиркелия, мы возвращаемся домой. Когда подходили к дому, меня удивил свет в боковой комнате, занимаемой мною. Ни хозяйка, ни Алена никогда не входили без меня в нее. Открыв дверь, я увидел за столом Аббаса. Он смачно пил чай, безмятежно глядя на нас.
— Приехали? — в один голос закричали мы. Аббас засмеялся.
— Се чисти парадки, — сказал он. — Товарыш Джикало письмо писал, салам говорил...
— А где Самойлович?
— Он абана мица пошла, — на языке, который понимал один я, продолжал Аббас.
— Он в баню пошел, мыться, — пояснил я Буду.
— Ага, — подтвердил Аббас.
— Передали пакет Гикало? — спросил Мдивани.
— Сами руки адал... расписка Самалович визал, — утвердительно сказал Аббас.
Вскоре явился из бани и Самойлович. Он вынул из кармана расписку:
— Пакет уже переслан, куда нужно. Гикало шлет поклон, благодарит за деньги. Перед нашим уходом его отряд готовился к наступлению на Грозный. Товарищи Мордовцев, Носов, Дадаев выступили с частями вперед.
— Иди на телеграф, свяжись с РВС и доложи о своей поездке. Да спроси Кирова, можно ли теперь нам двигаться на Святой Крест, — говорю я Самойловичу.
Он спешит на телеграф.
На душе радостно. Ни единой тревожной мысли, ничего неясного. Завтра или послезавтра уйдем, наконец, и мы.
Я провожаю Буду к дому, где он ночует.
Утром Мдивани уехал. Теперь и мы были готовы в путь. Завтра Киров будет здесь, и завтра же после доклада ему и командарму мы выедем на Святой Крест. Все, что было связано с Яндыками, кончилось. Фронт двигался на юг, наши войска добивали добрармию Деникина. Отдел политагентуры заканчивал свою работу. Гражданская война, так долго лихорадившая страну, пламенем охватившая всю Россию от ее северной до южной и восточной границ, заканчивалась. Последние полки противника, разбитые, разгромленные, деморализованные, бежали к морю. Остатки их или сдавались, или уничтожались Красной Армией.
Яндыки, село, в котором я пережил и тяжелые часы неудач, и радостные дни победы, село, в котором изменилась и моя личная жизнь, стало мне родным.
Я с грустью прошел по его широкой улице, спустился к яру, через который пролегала дорога на Промысловку, постоял у околицы, где прощался с Надей. Потом пошел обратно в село. Теперь оно сделалось захолустным, самым обыкновенным селом. Ни конных, ни пеших солдат почти не видно на площади Яндык. Две — три крестьянки прошли с коромыслами мимо, сухонький старичок остановил меня, попросив «табачку на завертку», проехала телега, и несколько собак с лаем понеслись за ней. Возле комендатуры и управления тыла мелькнули несколько красноармейцев. Вот все, что попалось мне на пути, когда я возвращался домой.