* * *
Тяжелая потеря. Только что получено сообщение с фронта. В бою под Черным Яром, продолжающемся уже четвертые сутки, убита Феня Костромина.
Милая, хорошая девушка, при первой же возможности оставившая политотдельскую работу в Астрахани и комиссаром ушедшая на фронт.
Феня Костромина... Как-то не верится в ее смерть, так много жизни, радости, энергии и неиссякаемой веры в революцию и победу было в этом простом человеке. «Подумаешь, на фронт... удивил... герои... На фронте-то в сто раз легче, чем тут», — вспомнились мне ее слова. И вот ее нет, нашего чистого, честного товарища, нет милой, простой и скромной девушки, вместе со многими бойцами отдавшей свою юную короткую жизнь за Советскую власть.
Похоронили ее в братской могиле, на холме у реки.
Елецкий, только утром прибывший из-под Черного Яра, рассказал подробности смерти Фени. Батальон красноармейцев под шрапнельным и пулеметным огнем атаковал и выбил из окопов офицерскую роту и две сотни кубанских пластунов.
В атакующей цепи шла и Феня. Осколок шрапнельного стакана поразил ее в грудь.
Под Черным Яром идут затяжные бои, но успех явно склоняется на нашу сторону. Автомобильный дивизион, детище астраханских рабочих, превративших в бронемашины несколько автомобилей, творит чудеса. Он стал пугалом для тылов противника, прерывая их коммуникации.
Я вышел из штаба корпуса, все еще думая о Фене Костроминой.
— Ты ще, друже, идэшь, як куркуль тавричанский, и людей не замечаешь. — Передо мной стоят Проказин и Лозинская. Оба улыбаются, но я молчу, так невыносимо тяжело сказать сейчас этим людям о смерти нашей Фени.
— Что случилось... что молчишь?.. — спрашивает Лозинская.
— Феня погибла... Убита под Черным Яром, — негромко говорю я, — только что слышал об этом в штабе.
Какой-то странный звук, похожий на сдавленный вскрик, вырывается из горла Проказина. Он бледнеет, смотрит на меня остановившимся взглядом. Его клюка падает на снег, а сам он хватается за Лозинскую, от горя закусившую губу.
Недоумевая, я смотрю на них.
— Когда... убита? — сдавленным шепотом еле говорит Проказин.
— Позавчера... При отражении атаки белых, — понимая, что я сделал что-то неосторожное, отвечаю, поднимая костыль Проказина.
Он берет его как-то машинально, все еще глядя через меня словно невидящим взглядом.
— Ну... вы шагайте, товарищи.... а я догоню вас, — прерывисто, как бы с трудом, говорит наш секретарь ячейки и, повернувшись, уходит назад.
Он скрывается за углом.
— Что ты сделал, Мугуев, что ты сделал, зачем? — волнуясь, кричит Лозинская. Я хочу ответить ей, но она жестом останавливает меня. — Разве ты не знал, что он любит Феню? — чуть не плача выкрикивает она.
— Не знал, — растерянно говорю я.
— Ах, «не знал», — повторяет она, — все в поарме знали, один ты не знал этого.
— Честное слово, не знал... да откуда мне знать-то. В поарме я был недолго, потом ушел в тыл белых. — По моему лицу и растерянности она понимает, что я действительно ничего не знал об этом.
— Бедная девочка, — сдерживаясь от слез, говорит Лозинская. — Ах, и неуклюжий ты какой-то.
— А она, Феня, тоже любила его? — спрашиваю, не обращая внимания на слово «неуклюжий».
— Да нет... она знала, конечно, тихое обожание Проказина, немножко даже злилась на него за это, особенно когда мы подсмеивались над ней, но никогда он ни словом, ни звуком не показал ей своего чувства. Ему, бедному, казалось, что никто не догадывается. Хороший он. — Лозинская тихо говорит: — Прощай, Феня, прощай, товарищ!
Мы вместе идем до самого политотдела корпуса. Молча расходимся: она в политотдел, я к себе.
Заболела тифом Воеводина, подруга Нади.
— И давно? — спрашиваю Надю.
— Уже третий день. Мы обе думали, что это простуда, но доктор сегодня определил сыпняк.
С тревогой смотрю на девушку:
— И все это время вы вместе?
— Конечно. Я ухаживала за ней... У нее сильный жар, было даже что-то вроде бреда.