— Мне необходимо, чтобы ты встретился с одним человеком, Мика, — наставительно произнесла бабушка, пресекая любые возражения. — Возможно, он покажется тебе немного настойчивым, даже странным. Но я прошу тебя, ради меня, выслушай все, что он скажет. Ты ведь обещаешь мне? Обещаешь?
Мика пожал плечами в знак молчаливой капитуляции, и бабушка улыбкой поблагодарила его. По всей видимости, она явно не ожидала такого быстрого согласия. Мика всегда любил стариков, и бабушка без зазрения совести пользовалась этой любовью, отдавая внука на съедение своим многочисленным приятелям и приятельницам, которым в момент душевного кризиса был необходим внимательный и, желательно, молодой слушатель. Слушатель, способный искренне удивляться, выслушивая километры давних историй, поросших мхом уточнений, дополнений и легкого художественного вымысла. Свои из дома престарелых на эту роль никак не подходили, поскольку уже без малого лет тридцать как совершенно потеряли способность к удивлению. К тому же все истории были уже по нескольку раз рассказаны и перерассказаны, отчего возможность снабжать их новыми душераздирающим подробностями сводилась практически к нулю. Мика удивлялся живо и охотно, за что был искренне любим бабушкиными друзьями и подругами. А поскольку и ему самому общение со стариками приносило массу приятных впечатлений, он мог без всякого сожаления потратить несколько минут на то, чтобы посидеть в беседке с новым другом бабушки, пусть даже странным и настойчивым.
Однако Мика никак не ожидал, что старичок в свои немалые годы окажется настолько настойчив. Он налетел, как вокзальная гадалка, не позволив Михаилу даже самостоятельно представиться.
— Михаил Витальевич?! — Старичок схватил правую руку Мики и решительно тряхнул. — Ваша бабушка много рассказывала о вас. И чаще всего хорошее, поэтому позволю себе отрекомендоваться без лишних церемоний. Моя фамилия Лазарев. Василий Игнатьич Лазарев.
— Тот самый Лазарев? — переспросил Мика, оглядывая старичка с выцветшей льняной кепки до стоптанных коричневых штиблет.
— Тот самый, — торжественно ответил Василий Игнатьевич. — Хотя, мой дорогой друг, нас с вами разделяет такая разница возрастов, что я не вполне могу быть уверен, что мы имеем в виду одно и то же.
— Вы тот самый В.И. Лазарев, которого благодарит в своих книгах профессор Грабисов? Я думал, вас уже давно нет в живых! — Услышав тактичное покашливание бабушки, Мика осекся, но старичок нисколько не обиделся, а только с сожалением пожал плечами.
— Пожалуй, в чем-то вы совершенно правы, мой юный друг. Тот Лазарев, молодой, тридцатипятилетний, безумно влюбленный в трамваи, который, отработав смену, гонял пыль по архивам вместе с Иваном Грабисовым, уже давно мертв. Да, когда-то я был лучшим водителем трамвая в этом городе. Когда-то, когда трамваи еще были нужны людям, я тоже был нужен. Теперь уже нет…
— Но ведь ты ни о чем не жалеешь? — спросила бабушка с надеждой, но Лазарев покачал головой и ответил:
— Жалею, Люсенька. О многом жалею…
Он потер ладонью коричневую шею над воротом соколки и снова посмотрел в глаза Мике.
— Однако я попросил вашу бабушку организовать встречу с вами не затем, чтобы обсуждать мои сожаления, а для того, чтобы не умножить их в будущем. Вы ведь, Михаил Витальевич, уже знаете, что с сегодняшнего дня трамваев не будет?
— Знаю, — с тяжестью на сердце отозвался Мика.
— И вы наверняка знаете, что это такое? — Старик протянул Мике с сильным нажимом выведенный на желтоватом от времени тетрадном листке сложный, похожий на иероглиф знак.
Мика мгновенно узнал его, как узнал бы, даже будь разбужен глубокой ночью или в полной темноте наткнувшись на него в путанице линий древнего барельефа.
— Схема трамвайных путей, — ответил он без колебаний.
— Старая схема путей, — наставительно поправил Лазарев. — Как вы видите, здесь отсутствуют ветки шестого и восьмого маршрутов, которые появились значительно позже, уже в восемьдесят первом и восемьдесят четвертом.