Она взглядываетъ на него сквозь слезы, розовая вся, хочетъ что-то сказать — и прыскаетъ, перегибаясь, чуть ли не до колѣнъ, роняя косы. Ужасно!.. Высокiй, плотный, въ бобровомъ воротникѣ, въ цилиндрѣ, сося сигару, прiостанавливается и смотритъ сверху на ея плечики и косы, на ея совсѣмъ дѣтскiй, туго оттянутый бѣлый проборчикъ на затылкѣ и позволяетъ себѣ сказать о совсѣмъ незнакомой приличной дѣвушкѣ:
— Ахъ, какая чудесная дѣвчушка!
Өедя вытягивается и кричитъ нахалу:
— Прошу без замѣчанiй!..
— Тот-то-то-то-то-то!.. — передразниваетъ его наглецъ, окидывая съ фуражки и до калошъ нагло развратнымъ взглядомъ, — сальный альфонсъ, конечно! — и повторяетъ настойчиво:
— Ми-люсенькая дѣвчу-рочка!..
Почмокиваетъ даже!
Өедя готовъ крикнуть ему — нахалъ! — но взлетаетъ передъ глазами клѣтка, и его оглушаетъ ревъ:
— Па-слѣднiй чижъ! па-слѣднiй чижъ!.. Ку-пите чижа-секлетаря!..
Замѣтно тише. Повсюду — благовѣстъ. Слабый багрянецъ на куполахъ, съ заката. Не отстаетъ сопливый, выклянчиваетъ купить послѣднiй коробокъ спицъ.
— Жлайте… Мсимъ-Го-рькова… па…слѣдняго продамъ?…
Пьяный, чуть на ногахъ, верзила въ загнутомъ фартукѣ, весь въ цвѣточкахъ, обезьянкахъ и бабочкахъ, съ «летучею колбасою» на картузѣ — султаномъ, разглядываетъ опустившагося на дно синяго «морского жителя» въ трубочкѣ, яростно нажимаетъ въ пленочку — и смаху расшибаетъ объ мостовую.
— Взять!.. — пальцемъ городовому приставъ.
— Ваше… благородiе!.. Да вѣдь… сдохъ вѣдь!..
Өедя съ Ниной уже въ Воскресенскихъ Воротахъ. Идутъ молча.
— Погодите… — трогаетъ за рукавъ Нина, беретъ свою розовую обезьянку и прикалываетъ на грудь Өедѣ.
— Храните ее, всегда! — шепчетъ она значительно.
Какой золотистый вечеръ! Какiя чудесныя «монашки», курятся рубиновыми головками и по-неземному пахнутъ! Какiя золотистыя яблочки плещутся въ новенькихъ, золотистыхъ шайкахъ! Дочего румяны и вкусны «грѣшники» на лоткѣ, и какое чудно-зеленое масло льется сонно струйкой въ сѣро-ноздристые ихъ нарѣзы!..
Обоимъ хочется «грѣшниковъ», — и не могутъ сказать объ этомъ. Хочется и яблочковъ моченыхъ. Вспоминаютъ оба кисловатую, сочную мякоть ихъ красныя зернышки въ сердечкѣ, которыя разгрызать так вкусно!
Въ остромъ, съ навозцемъ, воздухѣ — холодокъ. Мелкiя лужицы подергиваетъ морщинками. Под ногами шершавѣй стало: морозитъ въ вѣтрѣ.
— Ниночка… — говоритъ Өедя нѣжно, вздыхая необыкновенный, напитанный счастьемъ воздкхъ. — Хотите… моченыхъ яблоковъ?
— Н-нѣтъ… — кокетливо говоритъ она, встряхивая косами. — Знаете, лучше… пирожковъ съ яблоками!..
— Вѣрно! — радостно говоритъ онъ, тревожно щупая портмонэ. — Сейчасъ по Тверской, вначалѣ… Чуевъ будетъ!
Страшно хочется ѣсть обоимъ.
Почти бѣгутъ, сжимая другъ другу пальцы.
У Чуева не протолкаться. Столики заняты. Но можно стоя, гораздо интереснѣй. Стѣсняясь, обжигаясь, радостные, они глотаютъ пухлые пирожки, роняя яблочную кашицу себѣ на грудь, на плюшевую даму за столикомъ, на подбородки, обсасываютъ украдкой пальцы…
Идутъ, уже под-ручку, Александровскимъ садомъ, въ сумеркахъ. Присаживаются, болтаютъ. Много такихъ же, — и все одни. Надъ ними уже звѣзды. Поверху пробѣгаетъ вѣтромъ, свиститъ и шуршитъ вѣтвями. Звѣзды горятъ, мигаютъ. Синяя ночь, весенняя.
На Каменномъ Мосту черно народомъ: ледъ пошелъ! Стоятъ у чугунной рѣшетки, смотрятъ. Шипитъ бѣлая каша, пѣнится, претъ-идетъ. Онъ прижимаетъ ея руку, и у обоихъ кружится голова.
— Смотри..! Смотрите, ѣдемъ!.. Өедя!.. ѣдемъ!!.. — радостно вскрикиваетъ Нина, сжимая его руку.
Ѣдетъ и ѣдетъ мостъ, а рѣка недвижна. Ихъ уноситъ неслышно, плавно, а все — стоитъ! Навстрѣчу вѣтеръ, веселый, бойкiй, — только держи фуражку. Ѣдутъ, и все — на мѣстѣ.
Направо, впереди, — смутная, под мутно-золотымъ шлемомъ, громада Христа-Спасителя. Ѣдутъ, а онъ — на мѣстѣ! И онъ съ ними? И весь притихшiй народъ, и тихiе ооньки по берегу, и домики съ клѣточками-огоньками, и невидныя, гдѣ-то там, Воробьевы Горы, и позади — Кремль туманный, и вся Москва, — и звѣзды из дочерна-синемъ небѣ… Все подвигается тихо-плавно, — куда?..
Радостные, нѣмые, они отдаются вмѣстѣ этому дивному, уносящему ихъ теченiю.
Идутъ молча. Пора. На углу надо разстаться.
— Нина, вы у Успенья говѣете?..
— Да, конечно… А вы?..
— Я… Пожалуй, и я тоже!..
— У насъ скоро служатъ, батюшка старенькiй…
Рукъ все не выпускаютъ.
— Ахъ, итти… Скажу, что была… въ Казанскомъ Соборѣ? Только вотъ… голубки-то?..
— Подруга подарила!
Оба тянутся за руки, смѣются тихо.
— Ну… ухожу! — первая говоритъ Нина и, встряхивая, вырываетъ руку.
Бойко обертывается, и косы ея летятъ, какъ на гигантскихъ шагахъ. Өедя готовъ побѣжать за ней, но это неудобно: крыльцо черезъ два дома.
— Хотите, на рѣку завтра… приходите!.. — неожиданно оборачивается Нина. — Непремѣнно пойду смотрѣть!
— Въ которомъ?..
— Ну… въ десять?!..
— Непремѣнно!
— До завтра?..
— Др завтра… Ни-на!
Столько счастья, что онъ едва переводитъ духъ. Онъ идетъ и цѣлуетъ вербу, которую Нина дала ему, щекочетъ лицо вербашками. Цѣлуетъ и розовую обезьянку, и необыкновенную голубую розу. Какое небо, какiя звѣзды, воздухъ! Какая чудесная, неземная Нина… какiя у ней косы, глаза, рѣсницы, губки, пальчики, какой неземной голосъ!.. Идетъ и глядитъ на звѣзды черезъ черные теперь прутики.
Өедя сейчасъ заснетъ…
Сидятъ на стѣнкѣ розовыя обезьянки и сказочная голубая роза. Воздушно покачивается-ходитъ пунцовая-голубая гроздь, маленькая, совсѣмъ въ ладошку… — живой, небывалый виноградъ! Разноцвѣтныя виноградинки смѣшно отрываются отъ нея, плывутъ куда-то… Плыветъ бѣлая рѣка… Звѣзды сiяютъ въ прутикахъ — глаза Нины… И вотъ, уже въ забытьи, въ солнечномъ озаренiи, на лучѣ, покачиваясь, сплываетъ къ нему въ сверканьяхъ сквозная, въ кольчикахъ, клѣточка съ воздушною золотистой канарейкой… — первая радость дѣтства.
Ив. Шмелевъ
Воскресенье 24 апрѣля 1927 г.