Народ немного утих, но не успокоился.
У кого-то за бесценок была куплена яловая жирная корова. Ее тут же ударили топором по лбу, быстро освежевали, разделали и укрепили над костром котлы с мясом. Все совершалось как-то поспешно, лихорадочно, в полном смятении.
В толпе слышались возмущенные голоса:
— Сын такого-то бая освободился… Зять такого-то тойона спасся…
Потом ропот стал еще более явственным:
— Почему забирают только бедных людей?
— Убежать бы надо! Чтобы в день отправки никого не нашли! — раздался в толпе сильный молодой голос.
— Это кто? Кто это там разоряется?
Князь Сыгаев, поп и несколько знатных стариков всматривались в толпу, прикрыв глаза ладонями.
— Ох, доиграются! У царя руки длинные, у закона глаза зоркие! Да кто же это там шумит?
— Это я! Я говорю! — и из толпы выскочил высокий, стройный Афанас Матвеев. — Пусть ваш длиннорукий царь сам за себя воюет, а мы не желаем за него да за буржуев кровь проливать!
— Составить протокол на него! Где Никуша? — засуетился князь. — Занести в протокол слова этого бунтовщика! Слышите, вы все будете свидетелями…
— Слышим! — кричали отовсюду. — Нам война царская не нужна! Не пойдем! Ты сам иди помогать своему царю.
Князь со своими приближенными молча отошел в сторону.
Самые сокровенные думы были высказаны здесь, самые затаенные чувства вырвались в ту ночь наружу. Тихие девушки, в обычное время кроткие и смиренные — кажется, пройдут такие по земле и травинки не пригнут, — открыто выражали свой гнев и, не стесняясь, оплакивали милых. Поблескивая серебряными украшениями, плавно, как лебедушки, приближались они к растерявшимся молодым людям и с рыданиями бросались им на шею.
Взволнованный Дмитрий Эрдэлир властно отстранил рукой старого Боллорутту, а сам остановился перед Майыс, не в силах вымолвить ни слова, беззвучно хватая ртом воздух.
Кажется, только одна Майыс пребывала в ледяном спокойствии. Она безучастно глядела своими немигающими карими глазами куда-то вдаль, поверх Эрдэлира, поверх толпы. Но вот что-то промелькнуло в ее лице, и она заговорила:
— Знай, Дмитрий: у меня всегда на душе светлело и дышалось свободнее, когда я вспоминала, что ты живешь близко и, может быть, тоже думаешь обо мне. А сейчас ты для меня… сейчас… Ну, давай простимся.
Бережно, как маленького, взяла она Эрдэлира обеими ладонями за лицо и смело поцеловала его в губы.
— Не плачь, Майыс, ну, не плачь… — словно вкладывая в эти слова всю свою прекрасную душу, тихо попросила некрасивая Агафья, жена Дмитрия. — Я сама…
И, как бы отстаивая свое право на слезы по Эрдэлиру, сама беззвучно зарыдала.
Старый Боллорутта переминался с ноги на ногу, не зная, то ли ему обрушиться с посохом на Эрдэлира и Майыс, то ли отойти в сторонку и сделать вид, что он ничего не замечает.
А рядом старик и старуха, дряхлые, в изодранной одежде, повисли на единственном сыне, не в силах совладать со своим горем.
Слезы… Кругом слезы…
Вон собралась группа молодых людей. Они срубили стройную лиственницу, содрали с нее кору и вытесали столб с трехгранной вершиной, который водрузили тут же, в центре наслега, в память о постигшем народ несчастье. «Столб горести»…
Под утро, когда яркое солнце уже поднималось над талбинскими горами, толпа начала расходиться. А к полудню внезапно разнесся радостный слух, что якутов в солдаты не берут. Каждый считал, что именно он первым узнал эту новость, и торопился сообщить ее другим. Кто впопыхах хватал чужую шапку, кто вскакивал на чужого коня. Люди бежали во всех направлениях, а столкнувшись в пути, приветствовали друг друга ликующими возгласами.
— Эй, друг, слыхал, не возьмут в солдаты! — кричит какой-нибудь Иван Петру.
— Да! Вот здорово! — ответствует Петр.
Они обнимаются, целуются и устремляются в разные стороны. Обежав всех соседей, они снова сталкиваются.
— Вот и спасение пришло! — кричит на этот раз Петр Ивану.
— Радость-то какая! — отвечает Иван.
Они опять кидаются друг другу в объятия и бегут дальше.
Вскоре ликование охватило весь наслег. Никто не устраивал торжества, никто не созывал народ, но все снова собрались на старом месте. Многие еще со вчерашнего дня не уходили отсюда: бродили гурьбой, пели, угощали друг друга.
Прежде всего повалили «Столб горести» и отволокли его в сторону. Потом срубили в лесу еще более высокую и стройную лиственницу, содрали с нее кору и вытесали столб с семигранной вершиной, который установили в готовой яме и назвали «Столбом радости».