Роман, по примеру теперешних богачей, сам не работает, а лишь торгует и путешествует. Однако в сделках он обычно чудит и остается в проигрыше. Добрую, хваленую лошадь Роман способен променять на двухгодовалого безрогого «заморского» бычка. А спустя некоторое время он вдруг убивает бычка на мясо именно за то, что тот безрогий. Он может за очень высокую цену купить двустволку и после первой же охоты, вернувшись без дичи, за бесценок продать новое ружье знакомым купцам.
Роман обзавелся швейной машиной и сепаратором. Такими вещами могли похвастать в наслеге только Сыгаевы. Но шить на машине и пользоваться сепаратором можно было только в отсутствие отца — одноглазого, высокого, иссохшего старика Егорши. А старуха мать хоть и ворчала вначале, увидев новинку, — к чему, мол, это нам, и без этого всю жизнь прожили, — потом быстро примирилась и теперь принимает деятельное участие в утаивании новых вещей от старика.
Старик Егорша говорит громко, с пылом, движения его резки и порывисты, — видать, в молодости был сильным и проворным человеком. А о старухе говорят, что она была еще сильнее и работала даже лучше своего мужа. Когда Егоровы были еще бедны, она прорубала пешней прорубь для подледной рыбалки, а он едва успевал выгребать за ней мелкий лед.
Старики рассказывают:
Однажды Егоровы скирдовали сено. Сам Егорша стоял наверху и подравнивал верхушку стога, а Аннушка вилами подавала ему по полкопны зараз.
Вдруг подул ветер, появились черные тучи, прорезаемые молниями, где-то далеко и глухо загремел гром. Люди вокруг стогов засуетились. Как раз к тому времени Аннушка стала все реже кидать наверх сено. Потом вовсе остановилась и тихо сказала мужу:
— Недужится мне что-то. Не смогу, видно, работать. Придется домой идти.
— Вот еще, нашла время! — закричал сверху муж. — Что ж, по-твоему, гроза пощадит наше сено! Покончим с делом, а потом и рожать можешь!
Собрав последние силы, Аннушка принялась отчаянно работать вилами.
— Потише! — закричал муж. — Не даешь подравнивать да утаптывать как следует. Не спеши, до грозы еще успеем.
Аннушка ушла в шалаш, так и не подав две оставшиеся копны, и вскоре, словно в ответ на негодующее ворчание Егорши, послышался плач ребенка, которого затем нарекли Романом.
Еще рассказывают, что впоследствии Егорша Егоров месяц был кучером у приехавшего из Охотска купца. Купец тот, проболев один день, умер, а Егорша с того времени стал быстро богатеть.
У Лягляриных дела обстояли худо. Короткую пору ловли гальяна они упустили, да к тому же наступала пора сенокоса и возвращаться в тайгу они уже не могли.
Дело шло к осени. Как-то вечером Егордан долго сидел у камелька в молчании, опустив голову. Вот он тяжело вздохнул и печально обратился к жене:
— Ну, друг Федосья, значит придется мне идти. Делать, видно, нечего.
— Что ж, пожалуй, иди, Егордан-друг, — так же печально ответила Федосья, сощурив глаза и стараясь дрожащими худыми пальцами вдеть нитку в иголку.
Егордан молча напялил на голову свою истрепанную матерчатую шапчонку и тихо вышел из юрты.
— Куда это отец? — спросил у матери Алексей.
— К баям, милый, проситься в батраки… Куда же еще? Приходит конец нашему вольному житью… — И, обнимая прижавшихся сыновей, она добавила: — Да, милые мои, беда ваша, что родились вы у бедняков!
И все трое они долго горевали в тот вечер об утраченной свободе.
Только маленький Семен, лежа на нарах, болтал что-то на своем никому не понятном языке и весело сучил ножками и ручками.
Вскоре Ляглярины перебрались в богатую юрту Григория Егорова, договорившись батрачить у него с покрова до весеннего Николы. К тому времени в наслеге давно уже закрылась аптека, закрылся и пансион при школе. Овощи фельдшера частично продали, а частично поделили между пятнадцатью беднейшими учениками. Никите досталось полкуля картошки и два рубля деньгами.
Родители выбивались из сил. За пять рублей Егордан вынужден был от зари до зари работать на хозяйском дворе, а Федосья за трешку не вылезала из хотона, в котором было около восьмидесяти голов скота. Кроме того, за эти же деньги ей приходилось молоть на тяжелых жерновах хозяйское зерно.
Никита стал ходить в школу из дома. Теперь у них был новый учитель, седой, трясущийся от старости человек. В первый же день он сказал ученикам, что им необходимо особенно серьезно готовиться к уроку закона божьего и аккуратно посещать церковь.