— Зря этот человек на свет родился, на одно только страдание. Куда бедняку так много детей? Одного-то кормить нечем! Только нищих плодить…
— Как же можно так! — сказала Федосья вслух, а потом долго что-то ворчала про себя.
В это время медленно отворилась дверь. В помещение ворвался морозный туман, и через порог шагнул Алексей, одетый во все взрослое. За ним, кряхтя и охая, плелась старуха Анна — мать братьев Егоровых. Семен с криком бросился к брату.
— Мальчонка-то стоял за дверью и мерз, открыть не мог, — сказала старуха, подходя к камельку.
— Как же ему не мерзнуть, когда «зря на свет родился»…
— Сиди и не болтай! — проворчал Егордан.
— Глупости говоришь! Какая же это мать скажет, что ее дети зря родились… — возразила старуха, не понимая иронии. Потом, постукивая носками торбасов по шестку и грея ладони у камелька, она обратилась к сыну: — Григорий, я к тебе пришла.
Все притихли.
— К тебе пришла… — повторила мать, покашливая. — Говорят, твой брат Михаил сна лишился, из-за вашей ссоры печалится. Он беден оттого, что отделился от нас в те времена, когда твой отец знал еще, что значит грех перед богом и стыд перед людьми, когда мы еще были честными и бедными. Он тебе убай — старший брат, он первый мой сын, первая радость моя… Проси у него прощения и мирись сегодня же! Слышишь, Григорий?
Наступила напряженная тишина.
Наконец Григорий глубоко вздохнул и сказал:
— Я и не знаю, на что он сердится… Он ведь сам…
— А ты проси прощения, ты моложе его.
Опять помолчали, потом Григорий еле слышно повторил:
— Я ведь и не знаю, в чем моя вина перед ним…
Тут затараторила языкастая Харитина:
— А кто говорит, что ты виноват! Тебе говорят: проси прощения у своего убая — и все!..
Наконец Григорий согласился идти к Михаилу, и старуха ушла.
Немного погодя за нею вышел и Григорий, сунув в карман полбутылки водки.
— Никита, сбегай узнай, — приказала Харитина.
Выскочивший Никита обогнал сперва Григория, затем медленно плетущуюся старуху и первым влетел в избу Михаила.
Хозяин дома сидел перед камельком. Его жена Елена пекла лепешки. Все их дети находились тут же. Крупные и сильные, похожие на отца, они напоминали утят перед взлетом.
Медленно вошел Григорий. Он молча вытащил бутылку водки, налил водку в чашки, стоящие на столе, и сказал:
— Выпьем, убай!
— Нет! — крикнул Михаил. Он вскочил на ноги, сорвал с вешалки старую шубу и шапку, быстро оделся и подпоясался длинным кушаком.
— Выпей, Михаил, и не сердись на меня.
— Нет, не хочу…
В это время появилась старуха Анна. Она стащила с головы Михаила шапку, что было весьма нелегко, так как голова ее едва достигала груди сына, сняла с него кушак и, подталкивая его в спину и слегка подстегивая кончиком кушака, сказала:
— Помирись, Михаил! Я скоро умру. Как я приду к богу, оставив на земле своих родных детей в ссоре? Как?! Скоро, скоро уйду к нему на суд, я знаю. И без того у меня вместе с вашим жадным отцом, должно быть, накопилось много грехов… Ну, Михаил, слышишь?!
Хотя Михаил и расчувствовался от слов матери, словно ребенок, однако, не поднимая головы, пробормотал:
— Не помирюсь… И угощения не приму… Он… Я в большой обиде на него… Возгордился он своим богатством, перестал уважать меня, умничает: «Зачем, говорит, тебе много детей, раз ты беден!..» Проехал мимо на коне и даже слова не сказал.
— Выпей, помиримся, — переминался с ноги на ногу Григорий, с чашкой и бутылкой в руках. — Прости меня, убай…
— Помиритесь, пока не отстегала я вас обоих как следует! — кричала старуха слабым голосом на сыновей-великанов.
Никита не выдержал, выскочил из юрты и пустился бегом домой.
— Ну что, помирились? — встретила мальчика Харитина.
— Старуха Аннушка побила Михаила. Собирается побить обоих.
— Пошел вон, дурак!
Никита даже не понял, в чем он провинился.
Дня через четыре умерла старая Аннушка.
Когда выносили старуху, Михаил, пожилой уже человек, как-то по-детски сиротливо протянул: «Мама!» — и подавился слезами.
— Ай-ай-ай! В таких-то летах о матери горевать! — рассмеялся Григорий. — Бедный сирота!
Младший брат Роман покачал головой, презрительно улыбаясь слабости Михаила.
И все три брата подняли на руки гроб матери, чтобы нести его в церковь, за шесть верст от дома. Старик отец равнодушно открыл перед ними ворота, будто выносили они ненужную в хозяйстве вещь, и вернулся в юрту.
Старик был совершенно безучастен, он даже не сказал ни одного теплого слова о покойнице жене…