— За что человека кнутом бьете, господин Филиппов? — сердито нахмурив брови и отпуская руку якута, заговорил он.
— А тебе какое дело? — огрызнулся тот.
— А ты думаешь, коли богатый, так можешь бить человека кнутом! — сказал подошедший молодой якут с блестящими черными глазами и круглым лицом, грозно оглядывая господина Филиппова. — Да этот мальчик на твое богатство скоро и плевать не захочет!
— А зачем он кидается на человека? — вдруг оробел богач.
— Мы ведь видели, он случайно налетел на тебя. А ты решил за это кнутом его стегать. Он хоть и бедняк, а человек…
— Кнутом человека бьет! Варвар!
Девочка, сидевшая на санях, позвала отца и захныкала. Услышав плач ребенка, молодые люди вдруг смягчились, а богатый якут уселся рядом с дочерью и уехал.
— Ну как, больно тебе? — спросил молодой якут у Никиты.
— Э, да он ничего не сделал… Нич-чего!
— А ты и по-русски знаешь? — улыбаясь, спросил русский и склонился, заглянув Никите в лицо.
— Плохо знаю…
— Ишь какой молодец! А сам-то откуда? Приехал-то ты откуда?
— Нагыл улуса, Талба наслега… Далеко! — Никита махнул рукой на восток.
— Зачем в город приехал? — спросил якут.
— Хазаин хавараит.
В это время показались Егоровы. Больной шел, опираясь на брата, и жалобно говорил:
— Кто знает, дружок, поможет ли мне теперь лечение! Что-то не верится. Лучше уж вернуться на родину, в свой уголок.
— Мои господа, — прошептал Никита и проворно забрался в свои сани.
— Какой молодец! — сказал русский. — Ну, Сережа, пошли!
— С кем это ты разговаривал? — спросил Григорий, глядя вслед уходящим.
— Не знаю…
— Как же это не знаешь, а говоришь? — удивился Роман. — В городе не смотри на красивую одежду: могут вот этак заговорить, а потом пырнут ножом в бок, отвяжут коня и ускачут. Ты что, играл в кылы? — обратился он к Никите, увидя на снегу метки из сена. — Ну и распустили ж тебя, малец! Чей же это сын, что так задается? Думал я, что он сын сына Лягляра, а он, видно, сын первого богача. Такая тварь, того гляди, еще с уголовниками свяжется…
— А ну, дружок, поедем, — сказал Григорий брату, усаживаясь в сани. — Нечего с глупым мальчишкой препираться.
Никита сидел в санях и радостный и гордый. Как хорошо и смело молодые люди защитили его! Они не побоялись ни богатства, ни знатности того якута, — наоборот, сами еще чуть не запугали его. Сказал же один из них: «Этот мальчик на твое богатство скоро и плевать не захочет!» Вот бы крикнуть сейчас Роману: «Не грызи ты меня! Мне на твое богатство наплевать!» Как бы он удивился!
Потом Никита с усмешкой поглядел на тощую лошаденку с желтым обледеневшим хвостом, которая еле передвигала ноги:
«А еще говорит: «Отвяжут да ускачут!» Не шибко-то ускачешь на такой кляче! Она, вроде тебя, едва на своих кривых ногах тащится…»
— Ты чего это смеешься, Никита?
Никита опомнился и увидел изможденное, костлявое лицо Григория. Тот пытливо всматривался в него своими серыми глазами. Мальчик смутился.
— Чего смеется? — Роман даже обернулся. — Он, такой-сякой, наверное над нами смеется. Еще бы! Попал в город, успел уже познакомиться с уголовниками, чего же ему не смеяться над нами?! Что ему…
— Куда, куда прешь! Дур-рак! — прервал Романа чей-то страшный окрик.
Над ними возникли красные ноздри томского рысака, который чуть не наскочил на них и тотчас промчался мимо. Сидевший на облучке кучер успел хлестнуть их лошаденку кнутом по спине, но она только взмахнула хвостом. Зато седоки испугались. Никита спрыгнул с саней, лежавший на спине больной сел, а Роман, подняв левую руку, смешно втянул голову в плечи.
Оказывается, путешественники так увлеклись ссорой, что съехали на левую сторону улицы.
— Ты смотри, куда едешь! — укоризненно сказал Григорий, когда все успокоились и заняли свои прежние места.
— Непутевая у нас скотина! — Роман сильно натянул вожжи и хлестнул лошадь кнутом.
Лошаденка потрусила немного, но вскоре опять перешла на тихий шаг.
Никита рассмеялся, вспомнив, как Роман, так смело бранивший его, испугался окрика кучера и долго сидел, втянув голову в плечи.
— Ты что смеешься, друг Никита? — спросил Григорий умильно так, будто и сам готов был захлебнуться смехом.
— Коня жалко, — неуклюже соврал Никита. — Обозвали, бедного, «дураком», а мы еще бьем его…
— А его ли это?
— Конечно, его… Другого-то дурака тут нет…