— Кто?
— Царизм!
Бобров снова схватил было старика, но тот уперся ему в грудь руками и пересел подальше. Бобров обернулся, схватил Никиту и высоко поднял его.
— Ура! — закричал он. — Сын свободных якутов! Свергнута царская власть!
Бобров отпустил Никиту и подбежал к дверям, навстречу входившей хозяйке. Он за руку ввел ее в комнату и обнял.
— Все на улицу выходите! Свергнута царская власть. Началась революция! — не унимался Бобров.
Он обнял вместе старуху и Никиту и обоих расцеловал.
— Все на улицу!..
Не объяснив толком, что к чему, Бобров выскочил из дому, оставив хозяев и Никиту в полном недоумении.
— Что с ним? — сказала наконец старуха Рахиля.
— Говорит, что свергнута царская власть. — Старик Насыр спокойно погладил бороду и продолжал: — Только я хотел бы знать точно: где он, царизм, рухнул — здесь, в Якутске, или там, в Петрограде? Это надо проверить.
Пока старик надевал шубу, Никита выбежал из дому и понесся к центру города.
На улицах уже толпился народ, многие куда-то бежали, всюду слышались возгласы:
— Царя свергли!
Запыхавшийся Никита остановился у краснокирпичного здания музея и библиотеки. Сюда стекался народ. Сквозь гул слышались все те же слова:
— Царя свергли!
Некоторые, расталкивая толпу, входили в маленький деревянный дом.
— Вот они, наверно, знают! — указывая на домик, громко сказал пожилой якут, одетый по-городскому. — Тут живут самые первые сударские. Они-то знают, в чем дело!
Но вот из маленького дома, окруженный большой группой людей с красными повязками на рукавах, вышел Ярославский.
Подняв над головой шапку, Ярославский громко сказал:
— Граждане! В Петрограде революция! Царское правительство свергнуто. Власть перешла в руки Совета рабочих и солдатских депутатов. Вечером в доме Благородного собрания состоится всенародный митинг! Якутский революционный комитет приглашает всех трудящихся на митинг.
Никита увидел рядом с Ярославским своих друзей — Боброва, Воинова, Петрова.
В воздух полетели шапки, грянуло громкое «ура». Ярославский уже хотел было войти в здание музея, но задержался у приклеенного к двери листа бумаги. Он сорвал его, швырнул в сторону и скрылся за дверью. Какой-то молодой человек поднял бумагу… Оказывается, якутский губернатор барон Тизенгаузен запретил устраивать общественные и частные собрания.
— Не запретите! Царя уже нет! — крикнул молодой человек и разорвал бумагу на клочки.
Все засмеялись.
— Чего стоят теперь эти запреты! Царя сняли, а они еще запрещают чего-то! — послышался насмешливый голос.
Никита побежал домой с новостями. По дороге он срывал с ворот и стен бумажки барона Тизенгаузена о запрещении собраний. На мосту он увидел старика Насыра и с криком бросился к нему:
— Насыр Ниязович! Да, свергли!..
Старик погладил бороду и спокойно спросил:
— Постой, постой! Где он свергнут? Здесь, в Якутске, или там, в Петрограде?
— Там, там! Как можно здесь свергнуть царя!
— Все-таки я лучше сам пойду узнаю! — И старик зашагал к центру города.
Никита прибежал домой, сообщил старухе Рахиле все новости и не на шутку напугал ее, рассказав, что он срывал листовки барона Тизенгаузена, и даже показал, как он это делал. Потом Никита взял приготовленную старухой бутылку с молоком и побежал в больницу.
Там уже знали о свержении царя. Больные, которые могли ходить, собрались в коридоре.
Григорий Егоров лежал ничком на подушке и стонал.
— И ты, малец, обрадовался свержению царя? — Григорий поднял голову и вытаращенными глазами пристально глядел на Никиту.
— Как же не радоваться! — добродушно откликнулся Никита. — Все очень рады…
— «Все»!.. Тебе-то что царь сделал?
— Гнет богачей, господ… — начал было Никита, но, взглянув на хозяина, смущенно умолк.
— «Богачей, господ»!.. И ты туда же! Ох, беда, беда! Когда же приедет наш кривоногий и увезет меня из этого сумасшедшего города! Увидеть бы еще свою скотину, дом свой… Умереть бы в родных краях… С каждым днем слабею. Фельдшер все занят был, царя ходил свергать. Может, сейчас успокоится, добился своего. Ты, малец, куда это заторопился?
— Да ведь сегодня народное собрание!
— А тебе-то что?
— А как же! Сударские всех приглашали! — крикнул Никита, выбегая из палаты.
— Ох, беда, беда! И он туда же!..
Прямо из больницы Никита побежал к зданию Благородного собрания. В числе первого десятка нетерпеливых он толкнулся в дверь, но там стояли весьма решительного вида городовые. У самого входа возвышался пожилой толстый городовой с красным лицом, видимо главный.