— Понятно. Тут, видно, дело такое: люди по достатку сходятся. Богатые — сообща, и бедняки тоже вместе, — вслух соображал Эрдэлир. — Молодец, Никита! — неизвестно за что похвалил он мальчика. — А теперь продолжай, Иван Васильевич.
— Царя нет, это правда, — продолжал учитель. — Но ведь власть-то захватили буржуи и капиталисты. Богатые по-прежнему угнетают бедных. По-прежнему земля в руках богачей, по-прежнему народ проливает свою кровь на войне, затеянной царем. По-прежнему у власти богачи-тойоны. В улусной управе не стало головы Едалгина, так появился Никуша Сыгаев. В наслеге нет князя Сыгаева, зато есть Лука Веселов. Видели, как он рассвирепел, узнав, что бедняки подумывают о земле? С богачами надо бороться!
— Надо! — крикнул Эрдэлир. — Я давно говорю, что надо!
— Надо, а как? — пробормотал медлительный Тохорон.
— Вот Егордан уже борется: он решил отобрать у Веселова свой Дулгалах.
— Я ни с кем не борюсь, — заявил Егордан, — я беру только свою землю!
Как ни старались учитель и Афанас втолковать Егордану, что требовать свое, значит бороться против угнетателей, однако он стоял на своем.
— Я не борюсь, — повторял он, — я беру только то, что у меня отняли насильно по кривому закону царя. А раз нет царя — значит и законов его не стало.
Кириллов пробыл у своих только неделю. У него ежедневно собирались люди, и непринужденная беседа всегда переходила в собрание. Учитель пытался даже организовать союз батраков и бедноты, но только Афанас, Эрдэлир, Иван Малый и Найын согласились вступить в этот союз, остальные не решались. Когда же Кириллов зачитал и разъяснил постановление съезда крестьян о восьмичасовом рабочем дне и об установлении одного дня отдыха в неделю, все шумно одобрили это решение.
В городе, по словам учителя, кроме власти областного комиссара, стоящего за интересы буржуев, существовал также Совет рабочих и солдатских депутатов, который защищал интересы угнетенного народа.
Узнав обо всем этом, батраки Талбинского наслега выработали следующие условия труда:
Работать у богачей не более восьми часов в день; воскресенье — день отдыха.
Работа сверх восьми часов оплачивается в полуторном размере, работа в праздники — в двойном.
За семь зимних месяцев батраки получают по рублю; за сентябрь и май — по полтора рубля; за три летних месяца — по два рубля. Значит, за год батрак получит целых шестнадцать рублей, тогда как раньше, работая от зари до зари, лучший батрак получал всего пять-шесть рублей.
Богачи должны платить и своим так называемым «приемным детям», то есть наиболее бесправным батракам. Все сенокосные подряды, взятые у богачей, выполняются только наполовину. Долги оплачиваются без процентов и только за последние три года.
В случае непринятия богачами этих условий всем сразу отказаться от работы и от оплаты долгов.
Решено было также церковную землю раздать безземельным крестьянам: сыну Туу — слепому Николаю, батраку Романа Егорова Найыну, многодетному Тохорону и другим.
Доверенными от бедноты назначили Афанаса Матвеева, Дмитрия Эрдэлира и Ивана Малого. Но когда дело дошло до подписей под решением, большинство бедняков побоялось подписаться.
— Посадят в тюрьму — кто будет за моими детьми приглядывать… — ворчал Тохорон.
— Мне ничего не надо, кроме Дулгалаха, — говорил Егордан Ляглярин. — А Дулгалах я возьму и без протокола, потому сейчас и сам царь Николай — не царь, и голова Едалгин — не голова, и князь Сыгаев — не князь.
— Но ведь вместо царя сейчас буржуи, вместо головы — Никуша Сыгаев, вместо князя — Лука Губастый. Ведь остались те же Сыгаевы, Егоровы, Семеновы, — убеждали его Афанас, Эрдэлир и учитель.
— Мне только мой Дулгалах нужен, — упрямо твердил Егордан. — Кто вместо царя, я не знаю, это далеко от меня. А Никуша Сыгаев песни против царя пел, это я сам слышал. Ну и Лука не Иван Сыгаев… Одним словом, мне только Дулгалах нужен.
— Егордан прав. Недаром уму якута сам царь дивился, — завел свое Бутукай. — Царь спрашивает у якута: «Чем живы?» А якут отвечает ему: «Землей…»
Но Андрею, как всегда, не дали договорить его притчу.
Протокол, подписанный горсточкой смельчаков — Афанасом, Эрдэлиром, Иваном Малым, Найыном и другими, учитель вызвался доставить в совдеп. Через несколько дней он собирался отправиться в Якутск. Однако ночью за ним явился милиционер из улусной управы, и к утру Ивана Кириллова в Талбе не оказалось. Перед отъездом он успел лишь сунуть растерянной матери записку на имя Афанаса:
«Меня отправляют в город, наверное в тюрьму. Не теряйте мужества. Делайте все, как решили. Постараюсь по дороге сбежать. Всем поклон…»