— Я-то вижу, — ответил Никита, — но видишь ли ты своего добряка Веселова?
— Вижу! Теперь-то я вижу! — закричал Егордан так громко, что все веселовские работники оглянулись. — Теперь-то я вижу! — И, выпустив повод вола, он ринулся к работающим.
Подбежав к Федоту, Егордан вырвал у него вилы, сломал их одним ударом ноги, отбросил в сторону обломки и с силой отшвырнул самого Федота. Давыд и Петруха помчались во весь дух к озеру. Долговязый Семен скатился со стога. Никита с дедом наскоро привязали вола к кусту тальника и бросились успокаивать Егордана, может быть впервые в жизни столь рассвирепевшего.
А Егордан тем временем поднял брошенные Семеном вилы, сломал их тоже, потом кинулся на самого Семена, отшвырнул его в сторону и, схватив за грудь беспомощно мотавшего головой щупленького слепца, поднял его и потряс в воздухе.
— Что ты?! — одновременно вскрикнули подбежавшие к Егордану дед и внук.
Никита вцепился в руку отца:
— Отпусти! Убьешь!..
— И убью! Задушу гада! — рычал Егордан, раскачивая хрипевшего Федора. — Отойди, Никита!
— Не отойду! Отпусти его!
Задыхающийся дед тоже уцепился за сына:
— Отпусти, Егордан!..
Егордан разжал руки, и Федор, как сноп, повалился к его ногам, а немного погодя, ощупывая землю, отполз назад, к стогу.
— Ты мне вернул Дулгалах? — заорал, нагнувшись над ним, Егордан.
Слепой схватился руками за голову, съежился и пропищал:
— Да, Егордан, но… но тогда были красные, а теперь…
— А теперь их не стало?!
— Да, Егордан, не стало, и получено распоряжение из города…
— Так ты, значит, отдавал мне землю потому, что боялся моей власти, а теперь настала твоя власть?
— Не твоя она и не моя, Егордан, это просто русские дерутся между собой…
— А все-таки одни дают землю нам, а другие — тебе, — вмешался немного успокоившийся Никита.
— Ты моих красных боялся, а я твоих белых, всяких там Сыгаевых, тебя и твоего сына Губастого, не побоюсь, я плюю на всех вас. Все вы, богачи, — собаки! Все! Землю я живым тебе не отдам! Убирайся отсюда, а то я тебя с грязью смешаю!
— Ну, уйду, уйду… Кому охота быть убитым… — Федор несмело поднялся и дрожащим голосом позвал: — Семен!.. Давыд!..
Федор с трудом созвал своих дрожавших от страха людей и уехал, ворча что-то себе под нос.
А Ляглярины привели вола, свезли несколько копен, заложили в другом месте основу нового стога и перевезли туда же стог, начатый веселовскими людьми. Егордан все время молчал, сурово поглядывая по сторонам.
Во время дневного чая Никита вдруг фыркнул и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Видно, нет уже добрых…
— Богачей-то?.. — охотно отозвался отец и вдруг весело рассмеялся. — А как они все задрожали, паршивые собаки, когда я на них, точно медведь, налетел! Бедный Петруха… ну прямо росомаха, толстый, короткий… Ха-ха-ха!.. Нет, видно, все они, богачи, — собаки, с ними только так и разговаривать.
— Вот то-то! — обрадовался Никита.
— Анчик… — начал было старик, да Егордан перебил его:
— Да и она, должно быть, была добра, пока жила у маменьки на всем готовом, еще неизвестно, какова стала, когда обзавелась своим хозяйством.
Никита рассказал о том, как Анчик защищала Капу, не разрешая мужу бить ее «до покрова».
— Вот! — воскликнул Егордан. — Доброта у них от весеннего Николы до покрова! Чтоб не околела рабочая скотина!.. Эх, все они, видно, одинаковы…
Егордан в два дня закончил стогование и отправился вместе с Никитой на Киэлимэ искать по краям покоса в тальниках и кочках неудобные для косьбы полосы — «ремешки», которыми после уборки дозволено пользоваться каждому.
Бескрайний покос Киэлимэ был почти полностью убран и усеян множеством больших и малых стогов. На макушках малых стогов, поставленных бедняками на полученных ими участках, торчали деревянные крестики. Это значило, что стога стали спорными и пока никто не смеет их трогать.
Покосив среди кустарника и кочек — здесь на одну копну, там на полторы, Ляглярины спрятались от осеннего ветра в густом ивняке и расположились на отдых.
Они копошились, разводя костер, и вдруг услышали позади себя окрик.
— Попались, черные разбойники! Вот вы где!
Егордан даже охнул от неожиданности и выронил охапку хвороста.
Кусты раздвинулись, и оттуда выглянуло красное лицо его друга Егора Найына, вечного батрака. Роман Егоров прогнал его от себя за непочтительность, и он пришел сюда покосить немного в кустах тальника.
— Ах ты, чертов сын, испугал меня… Я думал, что беглый какой-нибудь… — Егордан вытер рукавом лицо, подтянул штаны и принялся подбирать хворост.