Павел быстро вскочил на не увязанный еще воз и, выругавшись, хлестнул быка.
Широкая спина Егордана выгнулась. Он подскочил к возу и опрокинул его вместе с Павлом. Жерди рассыпались. Испуганный бык, увлекая за собой опрокинутые сани, метнулся на дорогу.
Павел, весь в снегу, неуклюже вылез из сугроба. Перебирая короткими ногами в толстых штанах и скривив от ярости рот, он подошел к Егордану с отведенным для удара кулаком. С другой стороны к Егордану приближался Федот.
— Полегче! — послышалось вдруг из леса, почти вплотную подступавшего к пашне.
Все трое одновременно оглянулись. Широко расставив ноги, сзади стоял великан Тохорон, окруженный своей и чужой детворой. Он походил на большого вола среди телят.
Федот и Павел, как по команде, бросились прочь.
С первых же дней советской власти два соседних наслега сообща начали строить новую школу взамен полуразрушенной старой. На строительство вышло все трудящееся население. И хотя люди работали бесплатно, трудились они с радостью: ведь будет своя большая школа, в которую пойдут их дети.
Школа строилась на стыке обоих наслегов, у подножья огромных гор, невдалеке от одинокой избы старика Василия Боллорутты. Веками дремавший дикий уголок наполнился перестуком топоров, шумом десятка пил и веселым говором людей.
Майыс частенько приходила туда за щепками. Потом уговорила старика разрешить ей кипятить дома чай для рабочих. А через полмесяца Майыс уже выбрали членом стройкома.
Школа, обучение взрослых, разверстка продовольствия и одежды, заполнение всевозможных списков, проведение собраний и совещаний — кто может подсчитать все заботы председателя наслежного ревкома Афанаса Матвеева?
От темна до темна толпятся люди в здании ревкома. Со всеми поговорит Афанас, с кем посоветуется, а с кем и поругается.
…Строительству школы угрожает срыв — не хватает мастеров-плотников. Мало строительного леса, не хватает пил, топоров, продовольствия, табаку. Того и гляди остановится работа.
Афанас наперечет знает всех жителей наслегов — от старой бабки до ее малолетних внуков. Он знает, кто и где поставил в тайге самострелы и когда их проверил в последний раз.
Какой-нибудь строптивый человек, который час назад решил уйти со строительства, уже сидит рядом с Афанасом и мирно беседует с ним. К концу разговора он и не заикается об уходе, а думает только о том, что нужно сделать, чтобы школа была готова поскорее.
— А ну, постараемся, ребята, — говорит он потом, подойдя к плотникам. — Если все вместе по-настоящему возьмемся, любое дело осилим.
А сам и не замечает, что повторяет только что сказанное Афанасом.
Бесчисленные весенние ручейки, соединяясь, становятся речкой. Речки образуют могучие, светлые реки, а реки питают бескрайнее море. Так и Афанас Матвеев объединяет воедино разрозненные силы людей, наполняя их сердца светлой, всеобновляющей радостью созидательного труда. Он приходит на строительство, беседует с плотниками, и закипает работа с новой силой. Легкими птицами взлетают щепки, снегом осыпаются опилки. Запах смолистого дерева бодрит. Звон топоров напоминает стук копыт скачущих лошадей.
Неизвестно, где спит и когда отдыхает Афанас. Его никто не знает раздраженным, унылым или усталым. Люди видят его всегда приветливым, улыбающимся, с непотухающей радостью в глазах.
Совершенно другим он бывает с баями.
Подойдя вплотную к такому посетителю и уставившись на него горящими глазами, он отчеканивает слова железным голосом:
— Если обнаружу спрятанное добро, вам же будет хуже. Понятно? К утру доставь. К утру!..
За последнее время баи упали духом. Они старались уйти с больших дорог подальше, в тихие места.
Там они копили злобу…
В жаркий летний день поехали по наслегу уполномоченные определять площадь и урожайность земель. Никиту они взяли с собой в качестве писаря. Им было строго наказано совещаться без посторонних и не заезжать в гости, особенно в богатые дворы.
Когда учет всей общественной земли был закончен, наслежный ревком стал распределять землю по душам.
Однажды слепой Николай, сын Туу, человек вне списка, сидел на своем старом табурете и мял свернутую трубкой телячью кожу. В такт его равномерным движениям вздрагивала седая голова, бился на груди почерневший нательный крест.
Устав, старик на какое-то время замирал, потом проворно ощупывал кожу всеми десятью пальцами, которые уже давно заменили ему глаза, и снова начинал трудиться.
Неслышно вошел Дмитрий Эрдэлир. Но чуткий старик быстро повернулся к нему: