— Кроме Луки Веселова, нет грамотея у нас…
— Пока нет, — повторил вслед за учителем Афанас и разогнал рукой табачный дым. — Грамотный, так пусть секретарем будет, а не заместителем. Вот вернусь в наслег и такую заварю кашу, таких оладий напеку, или сделаю наслег большевистским или сам пропаду… Ну, прощайте! Учись, парень, учись! Примут, не бойся! Может, нужным человеком станешь.
Надев шапку, Афанас прихлопнул ее ладонями, спрыгнул с саней, вскочил на коня и скрылся за деревцами.
Поздно вечером учитель и Никита приехали в Нагыл и остановились у какого-то старого дома, к которому была пристроена юрта, обмазанная глиной.
В юрте за длинным столом сидело много бедно одетых людей. Среди них были Никуша Сыгаев и Михаил Судов. Кириллова они встретили приветственными возгласами и рукопожатиями.
Никита остался стоять у дверей. На него никто не обратил внимания.
Хозяин, молодой человек с подстриженными черными усиками и с большими близорукими глазами, курил трубку, вытянув ноги в коротких черных камусах с рысьими отворотами. Хорошо одетая маленькая женщина разливала чай. Вдавленные, круглые глаза на ее бесцветном широком лице не меняли выражения ни тогда, когда она внезапно разражалась хохотом и ее пухлые щеки ползли кверху, ни тогда, когда она, вдруг оборвав смех, нервно озиралась по сторонам.
Молодой человек с усиками, покуривая трубку в виде собачьей головы, потешал всех, рассказывая непристойности. После каждой приводящей его самого в восторг скабрезности он выкрикивал:
— Я солдат! Солдат дикой дивизии!
И все, кроме учителя Кириллова, покатывались со смеху.
Уже давно вскипел второй самовар, поставленный для учителя.
— Чай мне, Аграфена, пожалуйста, подайте в комнату, — сказал Иван Кириллов. — А где Никита? — вспомнил он вдруг. — Да неужели ты, милый, с тех пор там стоишь?! Ой, беда! Пойдем, Никита, закусим. Чай нам в комнату… — бросил он еще раз Аграфене и ушел в другую половину дома.
— Ладно, ладно! — раздраженно прошипела женщина.
И вдруг Никита узнал в ней ту самую Арыпыану, у которой три года назад он останавливался, сопровождая Григория Егорова в Якутск. На следующий день выяснилось, что худосочный мальчик, который тогда клялся когда-нибудь избить Арыпыану, умер в прошлом году от чахотки. Арыпыана же и ее муж Захар Афанасьев поступили сторожами в общежитие учителей, куда привез сейчас Никиту Кириллов.
Взгляды всех присутствующих обратились на паренька. Казалось, что, покончив со своими разговорами, все несказанно обрадовались его появлению.
— Да неужели это парень из Талбы?
— Какой красавец!
— Ой, ой, какой он суровый! Глаза так и горят!
— Да, видно, грозный мужчина!
Никита молча вышел на улицу, принес свой мешочек с провизией, развязал его зубами, вытащил лепешку и положил ее на шесток оттаивать.
— А парень-то, видать, богат!
— Много же у тебя провизии, друг! — восклицали господа, перебивая друг друга.
Они окружили Никиту тесным кольцом и разглядывали его так бесцеремонно, словно перед ними был не бедный паренек, а какой-то редкостный зверек.
Никита злобно смотрел на окруживших его людей.
— Большие у тебя там еще запасы на дворе? — поинтересовался Михаил Судов. — Может, возьмешь меня в компанию, а?
— У меня четыре лепешки! Три куска мяса! У меня одна мерка масла! — выпалил Никита — А у тебя?
Господа не догадались, что паренек смеется над ними, они были уверены, что он хвастается своей провизией.
— Какой богатый! А глаза-то, глаза-то как горят!
— На всю зиму хватит.
— Что вы! Он часть продуктов на будущий год оставит.
«Считаете меня дурачком? А много ли у вас у самих-то ума, дряни вы этакие? — хотелось крикнуть Никите. — Эх, запустить бы в них табуреткой!» — думал он. Но, боясь, что учитель рассердится и тогда его не примут в школу, Никита решил продолжать в том же духе и, притворяясь глупеньким, еще больше смешил взрослых дураков.
— На всю зиму едва ли хватит моих продуктов, — стараясь казаться озабоченным, говорил он. — Дотянуть бы хоть до пасхи, а там и весна.
Господа давились от хохота. Но Никуша Сыгаев вдруг помрачнел и сказал:
— Друзья! А парень-то смеется над нами.
Гости в смущении притихли. Сразу вытянулись их сморщенные от смеха лица.
— И в самом деле! — заметил один.
— Очевидно, так! — поддержал другой.
— С этих-то лет! — возмущался третий.