Гавриш прискакал в ревком со страшной вестью.
Сразу же было решено выехать всем к месту происшествия. Взяли и Никиту Ляглярина, чтобы на месте составить акт.
Тело Эрдэлира нашли в стороне от стоянки бандитов, под кучей запорошенного снегом хвороста. Он лежал на спине, прижав правую руку к левой стороне груди, где во внутреннем кармане заношенной гимнастерки нашли его прострелянный и слипшийся от крови партийный билет.
Выводя дрожащей рукой корявые буквы и роняя на бумагу слезы, Никита составил акт, под которым поставили закопченную над дымом тлеющей бересты печать.
Ревкомовцы уложили своего председателя на сани и тронулись в горестный обратный путь. Когда выехали на тракт, Никита стал проситься, чтобы его отправили в Нагыл с донесением. Тут только сообразили убитые горем друзья Эрдэлира, что о случившемся необходимо сообщить в улус. К седлу Уланчика привязали туго свернутую охапку сена, окровавленный партбилет Эрдэлира бережно завернули и вручили Никите. Он вскочил на коня и умчался. Остальные двинулись дальше по той самой дороге, по которой не раз скакал никогда не унывающий, всегда деятельный и веселый Эрдэлир.
Весть о злодейском убийстве уже разнеслась по наслегу. На протяжении всего пути из разбросанных по бескрайнему снежному простору бедняцких юрт выходили к медленно едущим саням плачущие жители. Многие присоединились к траурной процессии, и узкая лента конных и пеших становилась все длинней и длинней, растягиваясь по дороге.
У дома наслежного ревкома стояла многолюдная толпа. Над ним колыхался красный флаг. По мере приближения процессии все громче становились голоса плачущих.
Когда сани с телом Эрдэлира подъехали к воротам, в толпе раздался душераздирающий женский крик. Сбросив с головы шаль, с растрепанными волосами, обычно так заботливо заплетенными в пышные косы, Майыс растолкала людей и с рыданием кинулась к Эрдэлиру. Сани остановились.
— Милый!.. Родной ты мой! Ну, погоди, Губастый! Отомщу я тебе, кровавому псу! Ох, отомщу! — повторяла Майыс.
Рыдая, она обнимала любимого и бережно смахивала с него легкий слой инея, которым покрылось уже побелевшее лицо Эрдэлира.
— Не плачь, Майыс… Я сама… — шептала, обливаясь слезами, Агафья и наклоняла над убитым испуганно уцепившегося за нее грудного ребенка. — Запомни, сынок, крепко все запомни! Эх, говорила я твоему отцу: «Убьет тебя Лука». А он все смеялся: «Руки, говорил, коротки…» Ты не плачь, Майыс. Мы сами…
С трудом удалось отстранить от саней обеих женщин и тесно сгрудившихся жителей. Эрдэлира на руках внесли в старое, покосившееся здание ревкома. Впервые проследовал он, любимец народа, в полном молчании мимо своих друзей, не озарив лица своего светлой улыбкой, никому не подмигнув, не отпустив задорной шутки, никого не похлопав по плечу.
Найын стал у дверей, прося народ не заходить в дом. Утирая слезы, он говорил:
— Погодите немного. Пусть погреется наш Дмитрий с морозу-то… Приоденется, умоется, тогда примет… Всех примет… Не торопитесь…
Он пропустил только обеих женщин да немного спустя Андрея Бутукая, лучшего столяра наслега, который привез с собой белоснежные сосновые доски и прошел внутрь с угольником и линейкой в руке.
Изнемогая от голода и усталости, полузамерзший Никита глубокой ночью ехал один по тайге. Сквозь дремоту ему виделось лето. Солнце, кипящий самовар на столе, разная снедь. Как хорошо! А вот Эрдэлир всаживает в пень пулю за пулей из карабина и весело смеется… Вот они возвращаются с охоты обвешанные утками и рябчиками…
Потом Никита неожиданно вздрагивал и просыпался. И снова сердце его сжималось от боли по убитому другу, чей окровавленный партийный билет он вез за пазухой. Эта книжечка, казалось, прожигала все насквозь, до самого сердца. И Никита снова торопил утомленного коня, снова выпрямлялся в седле, пока его опять не одолевала дремота. И тогда снова возникали видения…
Над таежной тропой угрюмо нависли могучие кроны вековых деревьев, и Никите то и дело приходилось припадать к коню. Но вот задремавший Никита не успел нагнуться, и наклонившееся дерево сгребло парня с седла и швырнуло его наземь. Конь встал на дыбы и поволок не выпускавшего поводьев всадника по снегу. Наконец Никите удалось подняться. Он ладонью вытер с лица снег, смешанный с кровью и слезами, достал немного сена, дал пожевать коню и тронулся дальше. Вначале едва передвигая ноги, а потом все быстрее и быстрее, бежал он по дороге рядом с конем, надеясь согреться и разогнать сон. Потом он остановился, встал на придорожный пень и, с трудом взобравшись на высокого коня, пустил его в галоп.