Выдернув из стола кинжал, Лука ушел в другую комнату. Люди медленно вернулись на свои места. Тихо стонавшего Трынкина солдаты положили в сторонку, у стены.
— Теперь я буду допрашивать, — повторил Тишко, важно переходя к большому столу. — Кто понимает по-русски, переведите другим. Допрашивается… э… господин Кукушкин. — Он кивнул в сторону невозмутимо сидевшего Кукушкина, и тот медленно встал. — Ну, между нами, надеюсь, ничего подобного не случится… То, что сейчас здесь произошло, — лишь проявление дикости этого народа. Прошу…
— Я видел проявление благородного мужества якутского народа, его беззаветной преданности ленинскому Знамени. Дикость проявил бандит…
— Не будьте смешным, молодой человек! — скривился Тишко, нервно барабаня пальцами по столу. — Не стоит нам здесь диспутовать… Э… Э… Не будем спорить. Я прошу вас отвечать только на мои вопросы.
— Пожалуйста! — с готовностью согласился Кукушкин.
— Как вы считаете: долго ли еще продержатся у власти большевики?
— Долго ли вы продержитесь — вот о чем вам надо беспокоиться. Красные и покрепче вас врагов видали. Вы же клопы перед ними!
— Что-о?.. Не забывайте, что ваша жизнь… Вы мне тут не грубите. — Глаза Тишко по-совиному округлились, его толстое лицо туго налилось кровью. — Кто сейчас у красных главный?
— А вам не все равно, кто вас расстреляет?..
— Погодите! — раздраженно прервал его Тишко и привстал, но тут же снова уселся. Он провел рукой по своей лысеющей голове и, уже теряя самообладание, словно куда-то под стол буркнул: — Я спрашиваю: кто сейчас в Якутске главный руководитель?
— Главный руководитель по Якутску и по всей Советской стране — Владимир Ильич Ленин!
— Ленин! — отчетливо повторил неподвижно лежавший у стены Трынкин, и от его голоса все вздрогнули. — Молодец, Кукушкин! — крикнул он, твердо произнося слова: — Ленин, партия!
— Понял, товарищ! — радостно крикнул Кукушкин и шагнул в сторону Трынкина, но тут же оказался в кольце направленных на него винтовок.
Остановившись, он, словно в раздумье, повел могучими плечами.
Тишко сорвался с места и крикнул:
— Не знал я, что ты такой… что ты… Расходитесь все!
— А я давно знал, что ты подлец! — ответил Кукушкин ему вслед и спокойно уселся на скамью.
Вскоре арестованных вывели. Мончукова и Трынкина, еле живых, волокли за руки. Потом, пугливо озираясь, выбежал Угаров. Кукушкин вышел последним. Он остановился на крыльце и огляделся по сторонам. Дрогнули и поднялись направленные на него дула.
Кукушкин, расправив широкую грудь, сошел со ступенек. Бандиты попятились от него. Но в этот момент Губастый спрыгнул с крыльца, и никто даже опомниться не успел, как он обеими руками глубоко всадил Кукушкину в спину кинжал и отскочил в сторону. Великан как бы удивленно обернулся с торчавшей между лопаток рукоятью и плюнул Луке в лицо. Хлопнул выстрел. Это Тишко выстрелил в него из нагана в упор. Кукушкин покачнулся, медленно упал на одно колено и, перегибаясь через спину, в судорожном напряжении вытянул сжатую в кулак руку с обрывком проволоки. Тут же подскочили два солдата и выстрелили ему в грудь.
Остальных подсудимых поволокли в лес. Лука осторожно обошел тело Кукушкина и, выдернув у него из спины окровавленный кинжал, зашагал следом за арестованными.
Гулко ударил колокол, и звон его, все ширясь, разнесся по окрестным лесам, сзывая народ в церковь. Солдаты заторопились на молитву.
А люди, ошеломленные и измученные всем, что им пришлось увидеть, безмолвно расходились по домам.
По наслегу стали проводиться, неизвестно кем и как созываемые, народные сходки, откуда в штаб поступали неумело составленные петиции, требующие освобождения заключенных.
Смысл их был прост.
Ляглярин не виноват, если сын его ушел к красным: все слышали, как Егордан с женой уговаривали Никиту остаться в наслеге. Не виноват и Гавриш: он убежал тогда от Луки и Тишко потому, что никогда не видал, как человек убивает человека; парень ведь сам рассказал про Сюбялирова, о том, что тот проходил через зимовье. И ревкомовца Найына зря обвиняют: его выбирал наслег, а все, что он делал, он делал по приказу советской власти, ослушаться которой не мог. А уж старый сторож Тосука совсем ни при чем: за свою жизнь он привык охранять всякое имущество, будь то церкви, школы или ревкома; а если он и плакал на похоронах Эрдэлира, так кто же тогда не плакал? И еще слепого Николая, сына Туу, тоже следует отпустить: никогда у него не было земли, а тут бедняцкий комитет предложил ему участок, он-то не мог видеть, чью землю ему дают. Грозился же он только одному старику Сыгаеву, который сам его нехорошо обидел когда-то… Или за что вдову Эрдэлира Агафью взяли? Когда она выходила замуж, Эрдэлир еще не был в ревкоме.